Страница 168 из 172
Она ожила разом, в одну секунду, словно в холодную глину вдохнули горячий воздух. Закат перестал быть декорацией: теперь он горел для них троих. Для бессмертного стража, для верного солдата и для любимой женщины, которые держали этот город вместе с ним. И в этом общем закате не было страха перед надвигающимся грозным пятьдесят третьим годом — была лишь тихая, несокрушимая уверенность людей, знающих цену каждому прожитому мирному дню.
Платонов отступил на два шага назад, оперся бедром о подоконник и закурил папиросу.
Сизый дымок потянулся в форточку, смешиваясь с ароматом цветущей сирени. На сердце стояла непривычная, хрустальная тишина. Картина была закончена. В ней не осталось ничего фальшивого, ничего чужого — холст дышал Москвой, весной и правдой.
Снизу, со двора, хлопнула входная дверь парадного.
На деревянной лестнице послышались торопливые, звонкие шаги — стук знакомых кожаных каблучков, от которого у бывалого сыщика мгновенно и сладко заныло под ложечкой. Половицы в коридоре тихо скрипнули, за тонкой перегородкой на секунду все затихло, а потом в дверь каморки негромко, просительно постучали.
Алексей загасил папиросу в жестяной пепельнице, улыбнулся перемазанными в краске губами и шагнул навстречу.
Дверь отворилась тихо, с едва слышным предупреждающим скрипом латунной защелки, и в комнату вместе с волной свежего майского воздуха скользнула Вера.
Она остановилась на самом пороге, забавно приподняв брови и с любопытством оглядывая каморку, где густой дух льняного масла и скипидара напрочь вытеснил привычный коммунальный запах кипяченого белья. На ней было простое ситцевое платье в мелкий бежевый горошек с короткими рукавами-фонариками, в руках девушка держала небольшую плетеную корзинку, накрытую вышитым полотенцем, а щеки ее порозовели от быстрого подъема по лестнице.
— Ну и логово у тебя, старший лейтенант, — с озорным прищуром произнесла она, затворяя за собой створку и опуская корзинку на краешек колченогого табурета. — Тетя Паша на кухне шепотом доложила, что ты заперся с рассвета, чаю не просил и колдуешь над какой-то доской. Я уж грешным делом подумала: не иначе как чертежи новой диверсионной засады чертишь или вещдоки по кунцевскому делу перепрятываешь. А здесь, оказывается, форменная мастерская художника с Большой Дмитровки.
— Какая уж там мастерская, Вера Николаевна, — Алексей улыбнулся, торопливо вытирая перемазанные в сиене пальцы заскорузлой ветошью. — Так, баловство одно в законный выходной. Чтобы руки не отвыкали от мирного ремесла.
— Не скромничай, сыщик, тебе это совершенно не идет, — Вера легко, почти неслышно подошла ближе, заглядывая за край холста.
Она замерла, и легкая ироничная усмешка на ее губах мгновенно растаяла, уступив место искреннему, глубокому изумлению. Девушка медленно перевела дыхание, не отрывая взгляда от полотна, на котором бушевало тяжелое закатное пламя над Москвой-рекой. В свете вечернего солнца багряные зубцы кремлевских стен казались выкованными из раскаленной меди, а вода под мостом дышала тревожной, маслянистой глубиной, отражая гаснущие всполохи неба.
Но смотрела Вера не на башни. Ее взгляд сразу приковало к трем силуэтам на гранитном парапете.
— Господи… — тихо, почти благоговейно выдохнула она, и тонкие пальцы невольно потянулись к полотну, остановившись в сантиметре от еще влажной краски. — Крид… Надо же, спина какая широченная, будто мост на себе держит. Даже складки на пальто его, майорские, сердитые. А это ведь Костя? Ну точно, фуражка набекрень и папироска тлеет, сейчас дымом на всю набережную пыхнет. Откуда ты это взял, Алеша? Ведь мы же никогда вот так втроем на мосту не стояли?
— На мосту не стояли, — негромко отозвался Платонов, глядя не на холст, а на ее освещенный солнцем профиль. — Зато в одном строю стояли, когда город от беды заслоняли. И стоять будем, сколько потребуется.
Вера сделала полшага вправо, вглядываясь в центральную фигуру, и щеки ее внезапно залила густая, девичья краска:
— А это… это я?
— Ты, Верочка. Кто же еще.
— А почему шарф зеленый? У меня ведь отродясь такого не водилось, все больше казенные серые да синие под воротник кителя.
— А мне показалось, что тебе пойдет именно такой, — Алексей подошел вплотную, чувствуя, как от ее волос веет тонким, чистым ароматом яблоневого цвета и весеннего ветра. — Весенний цвет. Мирный. Тебе ведь форму носить тяжело, я же вижу. Ты в ней как в железных латах ходишь, чтобы никто твоего доброго сердца не разглядел за параграфами кодекса.
Вера опустила ресницы, разглядывая пуговицы на его сорочке, но в уголке ее рта снова дрогнула лукавая, трогательная искорка:
— Надо же, какой проницательный следователь сыскался. Мысли на расстоянии читает, диагнозы ставит без медицинского диплома. А скажи мне на милость, товарищ Платонов, почему это на картине я в сторону смотрю? Все на Кремль любуются, один Грач ворон считает, а я назад оглядываюсь? Кого это я там высматриваю на пустой набережной?
— Меня, — просто и совершенно спокойно ответил Алексей, глядя ей прямо в глаза.
В комнате повисла хрупкая, звенящая пауза.
За окном лениво шелестела молодая листва тополей, где-то во дворе дядя Миша негромко переругивался с молочницей из Подмосковья, а на бревенчатой стене у печи мерно, сухо отсчитывали секунды старые ходики с тяжелыми чугунными гирьками в виде еловых шишек. Тик-так. Тик-так. Время больше не неслось вскачь, не требовало стрелять, выбивать признания и прятать гильзы. Оно остановилось в этой крошечной казанской каморке, замкнувшись в круг их двоих.
Вера медленно подняла голову. В ее темных глазах уже не было прежней насмешливости — в них плескалась та бездонная, чистая глубина, перед которой отступали любые сомнения.
— Значит, тебя… — шепотом повторила она, и голос ее чуть дрогнул. — А если бы не дождалась? Если бы ты там, в Кунцево под пулями остался, или на Можайке, или еще раньше, в снегиревских подвалах? Ты ведь вечно вперед лезешь, Алеша. За всех закрываешься, за генералов, за Крида своего неуязвимого, за отца моего… А обо мне ты подумал? Знаешь, каково это — сидеть у телефонного аппарата спецсвязи и ждать, пока на том конце зуммер оборвется, боясь услышать, что старший лейтенант Платонов погиб при исполнении?
Она шагнула к нему, вцепившись пальцами в ворот его сорочки, и в этом жесте было столько нерастраченной, исстрадавшейся женской силы, что у Алексея сжалось горло.