Страница 161 из 172
— Слушай мой приказ, Алексей. Сейчас берешь «победу», забираешь тело Воронова и дуешь на Петровку. Мальцеву доложишь лично: нападение неизвестной диверсионной группы, майор Крид контужен и ушел в лес преследовать отходящих стрелков. Официально меня до завтрашнего утра в Москве нет.
— А вы куда? — нахмурился Платонов.
— К вечеру жди меня за Сокольниками, на старой просеке у Лосиного Острова. Знаешь там охотничью беседку у торфяных болот?
— Знаю.
— Вот там и потолкуем, старлей, — Крид взглянул на него странным, пронизывающим взглядом, от которого у сыщика мороз продрал по коже. — Пора нам с тобой карты раскрывать. До последней масти. Ты ведь тоже не из наших казарм шагнул в эту весну, Платонов. Я твою походку еще под Кенигсбергом заприметил. Ступай к Грачу. И помни: в управлении никому ни слова. Стены на Петровке нынче чужими ушами обросли.
Апрельские сумерки опускались на подмосковные леса тяжело и вязко, словно сырое солдатское сукно. Над верхушками вековых сосен в Лосином Острове еще тлела узкая, тусклая полоска лимонного заката, но внизу, среди непролазных зарослей крушины и топких берегов старых торфяных канав, уже вовсю хозяйничала глухая ночная тьма. Воздух здесь был особенным, густым и колючим: пахло прелой корой, оттаявшей болотной жижей, горьким багульником и застарелым духом торфяников, над которыми клубился седой клочковатый туман.
Платонов шел по еле заметной охотничьей тропе, мягко ступая яловыми сапогами по влажному мшистому настилу. После изматывающего дня на Петровке голова гудела, как пустой чугунный котел. В управлении все эти часы стоял форменный ад. Генерал-комиссар Мальцев рвал и метал, требуя результатов по утреннему расстрелу на Можайке, полковник Дронов с бледным лицом бегал по этажам и строчил секретные депеши в комендатуру Кремля, а Грача пришлось едва ли не силой поить водкой и запирать в каптерке, чтобы тот со взведенным пистолетом не рванул прочесывать казармы окрестных гарнизонов в поисках убийц Коли Воронова. Алексей сдержал напарника, отстоял наспех придуманную легенду и вырвался из города только тогда, когда столицу накрыла глухая мартовская мгла.
Впереди, на мысу между двумя торфяными заводями, показалась круглая бревенчатая беседка. Ее срубили еще до революции егеря Сокольничьего общества: тяжелые замшелые венцы из кондовой лиственницы, конусообразная дранчатая крыша, на треть обвалившаяся от тяжести зимних снегов, и широкий очаг из дикого булыжника посреди земляного пола. Сквозь узкие оконные проемы пробивался крошечный, почти не дававший дыма рыжий огонек.
Платонов подошел бесшумно, держа руку в кармане москвички на шершавой рукояти нагана, и осторожно толкнул рассохшуюся дощатую дверь.
Майор сидел на скамье у самого огня. На командире была надета старая охотничья куртка из грубого брезента на собачьем меху, стянутая простым ремнем без бляхи. Ни бинтов, ни следов утреннего кровавого месива на исполине не осталось вовсе — широкая шея начальника убойного отдела была чистой, а могучие руки неторопливо щепили сосновые лучины, подкармливая ровное пламя очага. На закопченных булыжниках стоял сплющенный солдатский котелок, в котором весело булькала темная пахучая вода с плавающими брусничными листьями и смолистыми почками.
Крид даже не шелохнулся при звуке шагов, лишь небрежно подбросил сухую ветку в огонь:
— Проходи, Алексей. Садись к теплу, сырость из костей выгоняй. Чай готов, чистый сбор, без городской химии.
Сыщик опустился на чурбак напротив майора, расстегнул пальто. В полумраке беседки свет очага играл на суровом, словно вырубленном из серого гранита лице великана. В отсветах костра Крид казался огромным древним изваянием, пережившим не одну человеческую эпоху.
Алексей достал жестяную коробочку, выкатил на ладонь круглый мятный леденец, но в рот класть не стал — просто сжал в кулаке, не отрывая взгляда от спокойных, бесцветных глаз собеседника:
— Долго мы в прятки играть будем, Виктор Иванович?
Майор снял котелок с огня толстой холщовой тряпицей, достал из вещевого мешка две эмалированные кружки со сколами на донцах и щедро плеснул в них темного терпкого взвара. По беседке поплыл смолистый, дурманящий лесной дух.
— А мы с тобой и не играли, Платонов, — ровно отозвался великан, протягивая кружку сыщику. — Мы просто присматривались. Я ведь не так давно, аккурат прошлой весной пятьдесят первого, нутром почуял: не наш ты человек. Вроде служишь справно, в звании старлея ходишь, карточки хлебные отовариваешь, а посмотришь в глаза — там совсем другая даль плещется.
Алексей медленно отпил обжигающего отвара. Настой приятно вязал рот, разливаясь по телу сухим, густым жаром.
— И что именно во мне не так показалось в пятьдесят первом?
— Да всё не так, — Крид усмехнулся краешком губ, и в этой усмешке не было издевки — только глубокая, вековая усталость. — Помнишь, как ты в прошлом году к нам в отдел пришел дела принимать? Обычный муровский опер живет сегодняшним днем: пайком, поимкой ворья, выговором от начальства да мыслями, как бы до получки дотянуть. А ты по улицам ходишь так, будто старую хронику пересматриваешь. На людей смотришь с какой-то щемящей, виноватой нежностью, словно заранее знаешь судьбу каждого прохожего. Методики осмотра трупов стал применять такие, о которых наши профессора криминалистики еще четверть века не догадаются. Ты на Москву смотрел не снизу вверх, а издалека, из какой-то немыслимой дали. Я тогда и понял: объявился в моем городе гость непрошеный.
В очаге с сухим треском лопнул смолистый сучок. Платонов слушал, чувствуя, как невидимый груз, который приходилось тащить в одиночку среди чужой эпохи, наконец начинает спадать с плеч. Отпираться не имело смысла — этот седой исполин видел его насквозь.
— Из двадцать первого века я, Виктор Иванович. Из две тысячи двадцать четвертого года. Погиб старшим опером уголовного розыска при захвате вооруженного притона под Клином. А очнулся здесь, в Москве, в чужом теле, с чужими документами в кармане. Долго думал, что рассудок помутился от предсмертного бреда, пока заново не научился ходить по этим мостовым и дышать этим воздухом.
Сыщик поднял взгляд на командира, пристально вглядываясь в его застывшее, словно высеченное из камня лицо: