Страница 157 из 172
Старик сделал небольшую паузу, глядя сыщику прямо в душу своими проницательными глазами:
— На моем долгом веку мне довелось видеть множество храбрецов. Видел я лихих кавалеристов в германскую, встречал отчаянных командиров на фронтах Великой Отечественной, знавал людей, готовых без колебаний броситься под танк с гранатой. Это великое мужество, спору нет. Но есть иная храбрость, куда более редкая и неизмеримо более тяжелая. Храбрость гражданина, который среди всеобщего морока, страха и малодушия находит в себе силы встать в полный рост против слепой, давящей машины произвола. Не ради славы, не ради звездочек на погонах, а просто потому, что не может предать правду и бросить в беде человека.
Николай Петрович поднял рюмку чуть выше, и голос его дрогнул от с трудом сдерживаемого волнения:
— Ты пошел в самое пекло, Алексей Григорьевич. Рисковал жизнью, честью, офицерским званием, зная, что в случае малейшей ошибки тебя самого сотрут в лагерную пыль. И совершил ты это ради нас. Пока на нашей земле служат такие сыщики, пока в милиции есть такие офицеры чести, как вы с вашим легендарным майором, никакая тьма не сможет окончательно поглотить эту страну. За твое благородное сердце, сынок. За твое мужество и за то, чтобы рука твоя никогда не дрогнула!
— За Алешу! — тихо, но с такой пронзительной силой выдохнула Вера, поднимая свой бокал, что звон хрусталя отозвался под высоким потолком чистой серебряной нотой. Глаза девушки блестели от выступивших слезинок гордости, щеки пылали румянцем, а рука, державшая тонкую ножку бокала, чуть заметно подрагивала.
Анна Сергеевна молча прижала надушенный платок к глазам, согласно кивая каждому слову мужа.
Платонов поднялся, чувствуя, как к горлу подкатил непривычный, горячий комок. Опер привык к скупым благодарностям комдивов на передовой, к сухому «молодец» от комиссара Мальцева и железному рукопожатию Крида. Но здесь, перед этими чистыми, много выстрадавшими русскими интеллигентами, его фронтовая броня дала трещину, уступая место глубокому, выстраданному человеческому теплу.
— Спасибо вам, Николай Петрович. И вам, Анна Сергеевна, — негромко, но так веско произнес Алексей, что каждое слово весило полновесным золотником. — Для меня честь сидеть за этим столом. А насчет долга… Знаете, на войне нас учили одному простому правилу: своих на нейтральной полосе не бросают. Никогда и ни при каких раскладах. Москва — это ведь тоже передовая, только окопы не всегда видны. И пока мы дышим, мы с этих позиций не уйдем. За ваш дом. За мир и покой под этой крышей.
Они выпили. Зубровка мягко обожгла горло пряным полынным жаром, оставив долгое, согревающее послевкусие.
Вера тут же подала Алексею чашку с горячим черным чаем, украдкой перехватив его взгляд. В этой немой паузе, когда звенели серебряные ложечки и Анна Сергеевна начала разрезать большой пирог с вишневым вареньем, между ними окончательно исчезли последние служебные преграды. Осталась лишь та чистая, ясная глубина взаимного чувства, которая уже не нуждалась в громких признаниях на людных улицах, спокойно и уверенно ожидая своего заветного часа в тишине натопленной комнаты в Малом Казенном.
В первой декаде апреля мокрый снег на подмосковных трактах окончательно превратился в рыжую жижу, но ночные заморозки все еще сковывали колеи тонкой стеклянной коркой, превращая любое загородное шоссе в коварную ледяную стиральную доску.
Трофейный «Хорьх» майора Крида шел по старому Можайскому шоссе размеренно, басовито урча двенадцатью цилиндрами. Тяжелая машина с длинным хищным капотом и полированными крыльями рассекала утренний туман, стелившийся над хвойными перелесками за Одинцовом. За рулем сидел старший сержант Коля Воронов — двадцатичетырехлетний вологодский парень, бывший механик-водитель танковой бригады, которого майор три года назад лично выдернул из госпиталя и определил на Петровку. Коля крутил большую бакелитовую баранку скупо, по-хозяйски, объезжая глубокие выбоины с талой водой и лишь изредка поглядывая в узкое зеркальце заднего вида.
Крид дремал на широком кожаном диване рядом с водителем.
Майор расстегнул ворот драпового демисезонного пальто, из-под которого виднелся простой темно-синий шерстяной китель без орденских планок, и уронил подбородок на грудь. В предрассветных сумерках седая грива великана казалась вылитой из матового серебра, а широкие плечи мерно покачивались в такт неторопливому ходу тяжелого автомобиля. Начальник убойного отдела возвращался из закрытого санатория в Архангельском, где с полуночи до четырех утра сидел над секретными материалами по линии армейской контрразведки.
Дорога в этом месте ныряла в узкую лесную лощину между двумя крутыми песчаными откосами, густо поросшими вековыми замшелыми елями.
Внезапно Воронов резко прижал педаль тормоза. «Хорьх» клюнул тяжелым носом, с глухим шуршанием юзом прочертив колесами по обледенелому гравию: поперек проезжей части, перегораживая обе колеи, вповалку лежали три толстые сосновые лесины со свежими, еще сочащимися желтой смолой спилами.
— Товарищ майор, гляньте-ка, — сержант потянулся рукой к кобуре с табельным «ТТ», лежавшей на соседнем сиденье. — Лесоповал, что ли, балует? Так ведь делянок здесь сроду не бывало…
Договорить шофер не успел.
С правого лесистого откоса, из темноты замаскированного еловым лапником блиндажа, с сухим железным треском ударил ручной пулемет Дегтярева.
Звук очередей в узком каменном мешке лощины не просто громыхнул — он разорвал утреннюю тишину на куски, многократно отражаясь от песчаных обрывов сплошным пулеметным клекотом. Тяжелые винтовочные пули калибра 7,62 с медными и стальными сердечниками на дистанции в двадцать шагов вскрывали немецкую броню автомобиля, словно тонкую консервную жесть.
Лобовое стекло со стороны водителя брызнуло внутрь салона снопом острой алмазной крошки.
Первая же строчка крупповской стали пришлась прямо в грудь и шею сержанта Воронова. Парня швырнуло назад, голова его с глухим стуком мотнулась о боковую стойку, а руки судорожно заклинили рулевое колесо. Кровь из перебитой сонной артерии хлестнула на кожаный щиток приборов, мгновенно залив циферблаты спидометра и амперметра густым горячим багрянцем. Нога убитого соскользнула с педали тормоза, безжизненно ткнувшись в пол, и лишенная управления машина, взревев мотором на холостом ходу, на полном скаку врезалась правым крылом в толстый придорожный вяз.