Страница 136 из 172
— Крид! Виктор Иванович! — еще на бегу, срываясь на визгливый фальцет, заголосил полковник. — Взяли⁈ Живьем⁈ Мне сейчас сам Мальцев по селектору звонил, на Старой площади товарищи из секретариата у телефонов сидят! Доложите обстановку! Почему не дождались подкрепления с Петровки⁈ Это же нарушение всех служебных инструкций!
Майор медленно повернулся к начальству, окинул Дронова таким ледяным, пронизывающим взглядом, что тот мгновенно запнулся, едва не поскользнувшись на обледенелой колее:
— Банда ликвидирована, товарищ полковник. Семь трупов в Кунцево, двое взяты на чердаках, главарь отправлен в следственный изолятор госбезопасности. Капитан Громов жив. Старший лейтенант Платонов выполнил боевую задачу лично.
Крид на секунду задержал взгляд на холеной физиономии зама, и в голосе великана звякнула тяжелая броневая сталь:
— А насчет инструкций… Можете прямо сейчас сесть в свой теплый «ЗИС» и настрочить на нас рапорт в комиссию партийного контроля. Только боюсь, товарищ Дронов, на Старой площади вас сегодня слушать не станут. Там больше интересуются, почему в вашем окружении до сих пор водились ротозеи, проморгавшие лагерный эшелон под Люберцами.
Дронов поперхнулся воздухом, судорожно втянул голову в бобровый воротник и торопливо отступил назад, пряча побелевшие пальцы в карманы:
— Я… я лишь забочусь о чистоте протокола, Виктор Иванович. Разумеется, героизм сотрудников будет отмечен… Я лично внесу Платонова в списки к правительственным наградам…
— Не утруждайтесь, полковник, — отрезал майор, поворачиваясь к нему широкой спиной. — Мы сами списки составим. Без писарских поправок.
Вера тем временем бережно, сантиметр за сантиметром, отряхивала снег с тяжелого сукна москвички Платонова. Ее руки в тонких шерстяных перчатках все еще мелко, предательски подрагивали, но щеки девушки уже заливал густой, яркий румянец — не столько от морозного ветра, сколько от схлынувшего смертного ужаса.
Она осторожно, боясь причинить боль, тронула забинтованное левое плечо Алексея:
— Ничего не сломал при падении? В глазах не двоится? Алеша, шесть этажей… Ты понимаешь, что вы сотворили⁈ Это же безумие, чистое безумие!
— Снег на Чистых прудах глубокий, Вера Николаевна, — чуть хрипло, но с теплой насмешливой искрой в глазах улыбнулся Платонов, разминая пальцы правой руки. Голова после удара гудела, будто внутри били в набатный колокол, а во рту стоял солоноватый привкус пыли и пороха, но кости были целы. — Дворники у нас на совесть работают, нагребли сугроб в три аршина. Считай, на пуховую перину приземлились.
— Шутник… — выдохнула девушка, и в голосе ее сквозь напускную строгость прорвалась такая пронзительная, бабья нежность, что Платонов невольно перехватил ее руку, согревая озябшие пальцы в своей широкой ладони. — Вечно ты хорохоришься. А если бы бревно снизу торчало? Что бы я… что бы отдел без тебя делал?
— Не каркай под руку, гражданка следователь, — Платонов бережно сжал ее пальцы. — Главное — Костя жив. Надо в Малый Казенный ехать, пока он там с дядей Мишей на пару всю мою заначку махорки не извели.
Крид подошел к ним, окинул обоих быстрым, понимающим взглядом из-под седых бровей и достал из кармана связку ключей от казенной «победы»:
— Держи, Платонов. Машину во дворе бросите, шоферу я отбой дал. На Петровку сегодня не ногой. Мальцеву я сам доложу, бумага от прокуратуры подождет до завтрашнего утра. Шестакова, проследи, чтоб этот герой в постель лег, а не за кисти свои хватался. Завтра в девять ноль-ноль жду обоих на разводе. С чистыми воротничками.
Через двадцать минут темно-синяя «победа» уже петляла по тихим, занесенным белой крупой переулкам Басманного района.
Москва постепенно возвращалась в свое привычное, размеренное русло. На перекрестках еще стояли усиленные патрули внутренних войск в нагольных полушубках, проверяя документы у редких грузовиков, но та гнетущая, удушливая тревога, что висела над городом с ночи, начала рассеиваться.
Двор в Малом Казенном встретил их сонной, мирной тишиной. Снег здесь был аккуратно расчищен широкими дорожками, над высокой кирпичной трубой поднимался тонкий сизый дымок с запахом березовых поленьев, а у крыльца сидел пушистый трехцветный кот, деловито умывавший лапой заснеженную морду.
Условный стук в дверь каморки — три коротких, два тяжелых.
Тяжелый кованый засов заскрежетал моментально. Створка приоткрылась на цепочку, из щели хищно блеснуло вороненое жало охотничьей двустволки шестнадцатого калибра, а следом показался седой, прокуренный ус дяди Миши. Разглядев на пороге Платонова и Веру, старый солдат с облегчением опустил ружье, истово перекрестившись свободной рукой:
— Слава те, Господи… Живые! А на Сретенке-то, на Сретенке что творилось, Алексей Григорьич! Земля гудела, сирены выли, думал — война опять началась!
— Кончилась война, дядя Миша, — Платонов перешагнул порог, придерживая Веру под локоть. — Как там наш раненый?
— Спит сокол, — зашептал старик, запирая дверь на оба оборота. — Час назад жар спал, попил брусничного взвару, что Паша наварила, да и затих. Дышит ровно, как дитя малое.
В комнате стояло густое, ласковое тепло. Старая голландка, протопленная березовыми чурками, гудела ровным баском, бросая через открытую дверцу топки теплые янтарные отсветы на дощатый крашеный пол. В воздухе пахло сушеной малиной, камфарой, топленым молоком и свежеиспеченным ржаным хлебом, каравай которого лежал на круглом столе под чистым вафельным рушником.
На широкой железной койке, укутанный до самого подбородка солдатским одеялом поверх чистой простыни, лежал капитан Громов. Лицо разведчика, еще утром серое и измученное пытками, заметно порозовело; тяжелые синяки под глазом затянулись желтизной, а дыхание было глубоким, спокойным.
Услышав скрип половиц, Грач приоткрыл здоровый глаз, скосил его на вошедших и чуть заметно осклабился потрескавшимися губами:
— Явились, соколы ясные… А я уж думал, без меня все ордена на Петровке растащат. Ну, хвастай, старлей. Взяли волка?
— Взяли, Костя, — Платонов опустился на табурет у изголовья, сбрасывая тяжелое пальто на спинку стула. — В Лефортово уехал Сабир. Лично наручники ему на лапы приладил.
Громов шумно, с наслаждением выдохнул, зажмурившись:
— Вот и ладно… Вот и славно, черт его дери. За Чижа, пацаненка безвинного, должок закрыли. А то у меня прямо в печенках свербило, пока в этой проклятой котельной к трубе привязанный висел.