Страница 113 из 172
— Теперь о вас, старший лейтенант Платонов, — военный юрист достал из папки пожелтевший тонкий картонный скоросшиватель с гербовой печатью отдела контрразведки «СМЕРШ» 1-го Украинского фронта.
У Алексея внутри на долю секунды замерло сердце.
Это было оно. То самое негласное дело, открытое в мае сорок пятого года после загадочного исчезновения двух сундуков из подвалов кирхи в пригороде Бреслау. Досье с негласной пометкой: «Оставить под оперативным наблюдением. Подозревается в сокрытии трофейного имущества особой группы».
С этой невидимой черной меткой прежний Платонов жил шесть лет. Из-за нее его не повышали в звании, из-за нее кадровики МУРа смотрели на него с вечным подозрением, и именно она висела над ним дамокловым мечом, толкая в запои и заставляя прятать ключ за плинтус.
Военный прокурор положил папку на сукно перед Мальцевым:
— В связи с показаниями арестованного Ильина, чистосердечным признанием задержанного Шатохина и обнаружением первичных актов разграбления эшелона номер четыреста восемьдесят два, военная прокуратура установила: капитан Ванин, старшина Зубов и старший лейтенант Платонов в мае сорок пятого года стали жертвами спланированной провокации со стороны руководства тыла армии. Платонов Алексей Григорьевич не только не участвовал в хищениях, но и сохранил ключ от хранилища, что позволило предотвратить вывоз ценностей за рубеж.
Комиссар Мальцев взял со стола тяжелое бронзовое пресс-папье, макнул деревянную ручку с широким стальным пером в чернильницу и размашисто, наискосок через всю обложку смершевского дела начертал:
«Следственное дело прекратить за отсутствием состава преступления. Все негласные подозрения снять. Личное дело сдать в секретный архив навечно. Комиссар милиции 3-го ранга Мальцев».
Генерал с силой опустил круглую мастичную печать управления на бумагу. Фиолетовый герб лег ровно, намертво перечеркнув шесть лет чужого фронтового страха.
Мальцев поднялся из-за стола, протянув Платонову широкую мозолистую ладонь:
— Держи краба, старлей. Службу знаешь. За проявленное мужество при ликвидации вооруженной банды в Басманном тупике и возвращение государственных ценностей руководство главка представляет тебя к ордену Красного Знамени. Громову — медаль «За отвагу». Младшему юристу Шестаковой — внеочередное звание юриста третьего класса и благодарность от Прокурора Союза.
— Служу Советскому Союзу! — не по-уставному, а от самого сердца, с глухим комком в горле выдохнул Алексей, пожимая тяжелую генеральскую руку.
Дронов кисло улыбнулся, изобразив на лице подобие служебного восторга, а Грач за спиной шумно, победно крякнул, едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть напарника по забинтованному плечу.
Через полчаса они втроем спускались по широкой парадной лестнице Петровки к выходу во внутренний двор.
На улице стоял тихий, прозрачный московский вечер. Метель улеглась, небо над серыми крышами очистилось от туч, наливаясь глубокой, студеной синевой, в которой зажигались первые ранние звезды. На Страстном бульваре звенели трамваи, пахло свежевыпавшим морозным снегом, жареными каштанами и мирным городским уютом.
Костя Громов лихо сдвинул фуражку на затылок, достал из кармана пачку папирос и щелкнул спичкой:
— Ну что, орлы? Я — в дежурку, оформлять изъятые стволы, а потом в ресторан «Арагви»! Сегодня весь МУР гуляет, такое дело провернули! Леха, ты с нами? Там шашлык по-карски подают, вино кахетинское бочками льется!
— Иди один, Костя, — мягко улыбнулся Платонов. — Я сегодня пас. Рука ноет, да и выспаться надо впервые за неделю.
— Дело хозяйское, — подмигнул капитан, выпустив струю сизого дыма. — Отсыпайся, герой. Завтра в газетах про нас ни строчки не напишут — дело-то секретное, но на Петровке твое имя теперь золотыми буквами впишут. Бывайте!
Грач припустил по заснеженному асфальту к боксам дежурной части, насвистывая бодрый мотивчик из «Веселых ребят».
Алексей и Вера медленно пошли к кованым воротам управления.
Девушка шла рядом, засунув руки в карманы форменного бекеша. Морозный воздух тронул ее щеки легким, нежным румянцем, темные локоны выбивались из-под берета, а во взгляде, обращенном на старлея, светилось такое глубокое, теплое человеческое доверие, от которого у Алексея защемило где-то под ребрами.
— Значит, орден Красного Знамени, старший лейтенант? — с легкой, лукавой усмешкой спросила она, искоса поглядывая на его профиль. — А ведь Дронов еще позавчера грозился вас в постовые милиционеры разжаловать на Казанский вокзал.
— Дронов предполагает, а Крид располагает, — хмыкнул Алексей. — Ты как сама, Вера? С дядей… говорить будешь?
Она помолчала, глядя на мерцающие огни фонарей на Петровских линиях.
— Не знаю. Наверное, нет. Все, что нужно было сказать, я сказала сегодня утром в Серебряном Бору. Он сделал свой выбор в сорок пятом году, когда решил, что генеральские лампасы дают право воровать у мертвых. А я сделала свой. Отец, когда узнал… отец заплакал. Впервые в жизни видела, как он плачет. Обнял меня и сказал: «Спасибо, дочка, что не испугалась».
Они остановились у чугунной калитки.
Вера повернулась к нему, протянула руку в шерстяной перчатке и бережно, едва касаясь, положила пальцы на его перевязанное предплечье:
— Спасибо вам, Алексей. Если бы не вы… я бы сломалась в том сквере на Киевском. Честное слово, бросила бы все и уехала в провинцию, в народный суд. Вы удивительный человек. Настоящий.
Платонов накрыл ее ладонь своей рукой, чувствуя сухое, живое тепло сквозь ткань:
— Мы в одной упряжке были, Верочка. Без тебя этот нарыв никто бы не вскрыл. Так что благодарность взаимная. До понедельника?
— До понедельника, товарищ орденоносец, — она улыбнулась открыто, светло, с тем самым озорным огоньком в глазах, который Алексей видел у нее так редко. — И только посмейте прийти на службу в рваном кителе. Лично отправлю на гауптвахту за нарушение формы одежды!
Девушка легко развернулась и пошла вниз по переулку в сторону Кузнецкого Моста, а Платонов еще долго стоял у фонарного столба, глядя ей вслед, пока ее синее пальто не растворилось среди вечерней толпы москвичей.
В Малый Казенный переулок Алексей вернулся уже в глубоких сумерках.
Во дворе было тихо и спокойно. Хромой дядя Миша закончил чистить дорожки, посыпал ступени чистым речным песком и теперь мирно смолил козью ножку у своей каморки. Увидев старлея, старик приветливо приподнял треух: