Страница 100 из 172
Вера Николаевна вздрогнула всем телом, словно ее окатили ледяной водой из пожарного гидранта. Она судорожно вобрала воздух сквозь зубы, пальцы ее разжались, выпустив деревянную ручку перьевой ручки, но уже через секунду плечи девушки выпрямились. Перед понятыми снова стоял не сломленный человек, а строгий чиновник юстиции с каменным, непроницаемым лицом:
— Все в порядке, товарищ Савельев. Клякса сорвалась с пера от холода. Перепишем страницу набело.
Платонов накрыл блокнот широкой ладонью, не давая посторонним заглянуть в списки, и негромко скомандовал:
— Костя, пакуй ранец. Всю ювелирку под сургуч, брезент связать двойным узлом. Граждане понятые, распишитесь на контрольной ленте и свободны. Спасибо за содействие органам правопорядка.
Через десять минут они уже поднимались по каменным ступеням на перрон.
Сырой привокзальный воздух после душного подземелья ударил в грудь морозной свежестью. Вокзальная площадь гудела, как растревоженный улей: гремели трамваи, надсадно гудели грузовики, развозившие утренние газеты, а у газетного киоска толпились командировочные в офицерских полуперчатках.
Громов тащил опечатанный армейский ранец на плече, придерживая его широкой рукавицей. На перекрестке у Бородинского моста капитан притормозил, оглянулся на напарников и мотнул головой в сторону припаркованной у сквера служебной «победы»:
— Я этот мешок в багажник брошу и к дежурному в райотдел звякну, чтоб Криду шифровку отстучали. А вы… подите-ка в сквер, отдышитесь. На вас обоих лица нет, краше в гроб кладут.
Вера молча зашагала по заснеженной дорожке сквера, туда, где среди обледенелых лип пряталась пустая деревянная беседка с облупившейся зеленой краской.
Девушка шла быстро, не разбирая дороги, увязая тонкими ботиками в рыхлом снегу. Дойдя до беседки, она бессильно опустилась на промерзшую доску скамьи, сдернула с рук кожаные перчатки и закрыла лицо ладонями. Плечи ее мелко, прерывисто задрожали.
Платонов подошел не спеша, стряхнул рукавицей снег с края парапета и сел рядом, привалившись затылком к резной деревянной стойке. Он не стал утешать ее фальшивыми словами или трогать за плечо — опытный опер знал, что в такие минуты человеку нужно дать выгореть изнутри, пока шок не уступит место холодному расчету.
В тишине сквера послышался глухой, сдавленный всхлип, оборвавшийся почти сразу. Вера отняла руки от лица. Глаза ее были сухими, но вокруг век залегли темные, свинцовые круги, а тонкие губы побелели:
— Ты ведь понял, Платонов? Все понял?
— Понял, Вера. Фамилия не самая частая в столице. Генерал-лейтенант юстиции Шестаков Николай Петрович. Заместитель Главного военного прокурора Советской Армии.
— Он брат моего отца, — выговорила девушка деревянным, чужим голосом, глядя в мерзлую землю под ногами. — Младший брат. Только отец у меня с цветами и гербариями всю жизнь возился, в чугунных очках ходил и мухи не обидел, а дядя Коля… Дядя Коля еще в Гражданскую в ревтрибунале Первой Конной заседал. В тридцать седьмом на Дальнем Востоке дивизии потрошил, в войну по фронтовым прокуратурам мотался. Железный человек. Для него люди — это параграфы в обвинительном заключении. Я думала… господи, я ведь дура наивная, думала, он закон защищает. Гордилась им, когда на юрфак поступала!
Она судорожно полезла в карман пальто, достала измятый батистовый платок, сжала его в кулаке и повернулась к Алексею:
— А он воров прикрывает. Ты понимаешь, какого масштаба эта мразь? Ильин — это не просто тыловой прощелыга с золотой коронкой. Виктор Павлович Ильин сидит на распределении всех военных поставок из побежденной Германии! Через него шли тысячи вагонов: оборудование для заводов, сырье, реквизированные архивы, конфискат силезских банков. У него в Главснабе кабинет больше, чем у секретаря райкома. Персональная машина с кремлевским номером, правительственная вертушка, личная охрана из комендантского батальона. Он неприкасаемый, Алексей!
— Неприкасаемых у нас нет, Вера, — негромко, размеренно ответил сыщик, доставая из кармана мятную конфету и перекатывая ее во рту. — Сам товарищ Сталин об этом на каждом пленуме напоминает.
— Да брось ты эти лозунги для политзанятий! — сорвалась на шепот Шестакова, и в глазах ее блеснул настоящий, неподдельный страх. — Ты хоть понимаешь, в какую мясорубку мы сунули пальцы⁈ Это тебе не профессор Заславский со своими скальпелями! Профессор был одиночкой, психопатом, его даже Дронов сдал без оглядки, едва запахло жареным. А здесь — спайка наркомата, армейской комендатуры и военной прокуратуры!
Девушка подалась вперед, вцепившись пальцами в толстое сукно его москвички:
— Если этот список из сороковой ячейки попадет наверх без стопроцентных, железных улик — нас с тобой сотрут в порошок за одни сутки. Дядя Коля не станет разбираться, чья я племянница. Он лично подпишет ордер на наш арест! Тебя объявят польским шпионом и мародером, пришьют кражу эшелона под Бреслау, поднимут все старые смершевские бумаги сорок пятого года… Никакой Крид не спасет! Виктора Ивановича самого в лучшем случае на пенсию выкинут в двадцать четыре часа, а в худшем — отправят валить лес под Ивдель за недоносительство!
Платонов слушал ее, не перебивая. В словах следовательницы не было бабьей истерики — это был трезвый, безжалостный анализ профессионального юриста, знавшего изнанку советской государственной машины до последнего винтика.
— Значит, говоришь, у них круговая порука? — тихо спросил Алексей, глядя сквозь голые ветви лип на чугунный мост.
— Абсолютная, — кивнула Вера, пряча озябшие руки в карманы. — Ильин держит выходы на заграничную торговлю и дипкурьеров. Заместитель коменданта обеспечивает прикрытие на товарных станциях и литерные эшелоны под видом армейских грузов. А дядя… дядя гарантирует, что любое донесение военной контрразведки или рапорт чекистов ложится под сукно в Главной военной прокуратуре с резолюцией: «Проверено, факты не подтвердились, дело сдать в архив». Они грабят страну шестой год подряд, Платонов. Они сколачивают золотой капитал на крови тех, кто остался в силезских полях!
— И что ты предлагаешь? — Алексей повернулся к ней, в упор глядя в темные, лихорадочно блестевшие глаза девушки. — Сжечь блокнот? Ранец с часами сдать в комиссионку? Забыть про вдову Вербицкую, про убитого Ванина на стрелке, про разгром в моей комнате? Сесть на Петровке ровно и ждать, пока дядя твой решит, что старлей Платонов слишком много знает?