Ру-бандит

Глава II

«А война шла. Зима приближалась: ночи становились длиннее и холоднее. В горах местами уже лежал снег, и почти каждый день на верхние пастбища спускался туман.

Если Ру прятался в горах, ему теперь приходилось не сладко, чему мы были очень рады, ведь беды давно уже пришли в наши семьи. Финиельса из Вернеды убили, Бюар из Бори лишился ноги, о Рандоне, дорожном смотрителе, добрый месяц не было весточки. Из-за всех этих несчастий местные жители еще больше озлобились против Ру и даже против его семьи. Поэтому Финетт с дочерьми затворничали в Совеплане — на рынок и богослужения не ходили. Лишь однажды старшая дочь спустилась в Сен-Жан за шерстью и, раз двадцать услышав оскорбления в лавках, вернулась, ничего и не купив…

Каждый погрузился в свое горе, Финетт с дочерьми не показывались, о Ру никто ничего не знал, и понемногу все стали о нем забывать. Но как-то раз, перед самыми холодами, две горянки несли сыры в Сен-Жан: они спускались, выгадывая путь, через Роклонгские луга, и встретили его.

Отныне сомнений не было: Ру был в горах, как зверь, как непослушный щенок, сбежавший от хозяев. Мы, естественно, думали, что один только страх мог толкнуть его на подобное безрассудство, но в наших глазах это его не оправдывало. Мы бы, может, и поняли, если бы он не хотел идти воевать, потому что урожай еще не собран или нужно присматривать за скотиной, и если бы он сидел у себя на хуторе, а к нему явились жандармы, и он — давайте вообразим худшее — стал бы в них стрелять из ружья, а потом, спасаясь, убежал в горы. Я не хочу сказать, что мы бы его одобрили, но не злились бы так сильно. Война только началась, нам было невдомек, почему он убежал в горы; судя по всему, он заслуживал лишь презрения, как зверь, который, ведомый страхом, не способен приносить пользу ни другим, ни себе…

Тогда-то мы и прозвали его „Ру-бандит“. Вы ведь знаете, что в наших краях Ру, как и Финиельсов, можно найти на каждом хуторе, в каждом загоне, в каждой деревне. Поэтому, чтобы не путаться, мы говорим: „Ру из Совплана“, „Ру из Мале“, „Ру из Вернеды“. А его окрестили „Ру-бандит“, вместо прежнего „Ру из Совеплана“.

Это не означало, что он убивал или грабил, просто больше он не был для нас жителем хутора или деревни, а стал кем-то вроде браконьера в горах…

Наверняка, глухими ночами Ру пробирался к матери, чтобы поесть и запастись провизией. Иначе бы ему не прожить и недели в горах, где даже в лучшее время года нет ничего, кроме ягод. Но, разумеется, бдительность жандармов и соседей частенько мешала ему добраться до Совеплана, вынуждая искать пропитание в горах. А теперь, когда надвигалась зима, и к голоду прибавлялся холод, мы думали, что скоро он будет наказан за своевольный проступок. В те первые студеные дни эта мысль приходила мне в голову каждый раз, когда я смотрел на горы… Вы, пожалуй, не представляете, какая зима в наших краях».

Я тешу себя мыслью, что знаю горы почти так же, как сведущий насельник, поэтому фраза Финиельса меня задела, и я сразу возражаю, рискуя прервать его рассказ.

— Да нет, Финнельс… мы вместе прошли перевалы в непогоду.

Финиельс смеется.

— Помню… Вы видели снег и метель — причем самую настоящую, но место было удачное, где дорога в сторону деревни была покрыта крепким настом. Мы были в здравом уме и твердой памяти, и к тому же с полным провианта мешком и ромом для согрева.

Финиельс произносит «роон», но я прекрасно понимаю, о чем он говорит: я помню тот солидный глоток рома, без которого, наверное, не сделал бы ни шагу больше.

— Это еще ничего, оттуда можно выбраться… Хотите неприятностей — сойдите с дороги, сверните направо или налево в лес, идите на плато: уже через сто метров собьетесь с курса, а рискнете взобраться на хребет, и вы, считайте, покойник.

Слово берет старик Лирон: «До появления этой дороги ни одна душа не проходила через горы в разгар зимы. Раньше на хребет поднимались по скотной тропе, и это было нелегкое испытание. Между тем, у первого ущелья стоял один-единственный дом — других еще не построили, назывался он „Кампанетт“. Его так прозвали из-за колокола, в который сторож звонил ежечасно в ненастную осеннюю погоду или в первые дни зимы, когда еще ожидали путников… И все-же люди терялись в горах; иногда подолгу кружили вокруг колокольни и погибали в ста метрах от убежища, так и не найдя спасительной двери…»

С детства я слышал эти истории: о доме Кампанетт, его старом стороже и двадцати тамошних происшествиях — два жандарма сгинули в метель, семью Лозеротт погребло под снегом, лавочника Мейрюеса съели волки… Я уж точно хорошо знаю эти горы, много раз проходил через них в самую стужу, и кажется мне, что горцы преувеличивают опасность, которая там таится.

Крестьяне с равнины много радуются и не ведают меры, а горцы совсем другие — сдержанные и строгие, они в рассказе не умеют преувеличить или что-то перекроить. В отличие от других южан, их моральные устои, взгляды, представления и чувства не меняются. Они воспринимают все буквально, с холодной точностью бережливых и дальновидных людей. Когда горцы судят о человеке с точки зрения нравственности, они никогда не выносят безоговорочного суждения. Даже их обыкновение полагаться на Библию не смогло повлиять на эту склонность: они хоть и говорят постоянно о нечестивцах и безбожниках, ссылаясь на Писание, но всегда только для условного порицания, а не для осуждения человека, которого знают.

Зато они всегда преувеличивают мощь природных сил: малейшая буря уже сбивает с ног, а малейший паводок смывает всю долину…

Прекрасно зная эту особенность горцев, я с недоверием отношусь к их разговорам об опасности в горах. В силу своей чрезвычайной зрелости, богатого многообразия чувств и способности усмирять их, они полноправно участвуют в миросозидании, тем не менее сохраняя первобытность перед лицом природы…

Старик Финиельс, чувствуя мое недоверие, упорно пытается меня убедить:

— Я помню Кампанетт и те времена: бывали такие суровые зимы, что по два месяца не приходили вести из горных хуторов. Если кто умирал, тело прятали в снег, в двадцати метрах от дома, и хоронили только весной. За все это время оно не портилось, словно смерть наступила накануне…

Теперь почтальон доходит до этих деревень в любое время года, за исключением двух или трех непогожих недель: можно подумать, дорога повлияла на климат в горах, и для местных поселений и сторожек оно так и есть.