Страница 15 из 18
– Там ребята жили, десантники. И пилоты упавших стрекоз. Цвет русской силы, широты и крепости. Парашютный прыжок, июль шестьдесят восьмого. Бестолковая, в общем, идея – десантировать на предельных высотах. Тридцать шесть заземлились в горы, почти на вершину. Четверым не повезло – с лету на скалы. А вертушки уже после, в разные годы здесь появились – две машины, три летчика. Но лихой характер военные проявили и здесь… Видишь ли, время от времени на поляну прилетают птицы… И тогда же пелена вокруг лагеря открывает проход. Мы не сразу сообразили… но таким способом гора назначает восходителей. Птицы подают нужным группам знак, и тогда собирайся в путь, чтобы прожить последнее свое в горах восхождение. Правда, утром томимые всегда возвращаются неповредимые. А без метки птиц в пелену нельзя – только крики в ответ и невозвращения. И отказываться от испытаний нельзя тоже. Скверные вещи каждый раз происходят. Так и тут. Не пошли в очередную свою ночь по маршруту военные и на пробежке утром всем строем ушли в провал. Хотя нет на поляне ни разломов, ни трещин. Не раз обходили мы лагерем твердь. С тех пор стоят палатки, затерянные, позабытые… Ждем все ребят назад… Тебе так же однажды придется пойти в проход, железо и прочее растерянное – все соберем.
Альпинисты дошли до центра лагеря. Здесь широким строем помещались разноцветные палатки, большей частью участников экспедиции девяностого года. Лучшие спортсмены Союза, молодые, выносливые, смелые, в июле собрались на Ленина, чтобы пройти отбор в гималайскую экспедицию под крылом легенды первого восхождения на Эверест Шестова. Они шли показать себя, характер на деле, заслужить место в походе на вершину Чо-О́йю. Многим не было еще и сорока лет, но уже разряды кандидатов спорта, головокружительные высоты, тяжелейшие категории сложности, первопроходы невозможных маршрутов и победы в чемпионатах страны. И вот ленинградская школа почти в полном цвете погибла в тот день – две дюжины человек. А всего гора забрала тогда души больше четырех десятков, став кровожаднейшей громадой в истории земных восхождений.
– Погода не жаловала нас в те дни… Точно предупреждала, – сообщил Шестов, заметив помрачневшего Демида. – Но намечалось для штурма окно, хотя валил снегопад и видимость пропала. Мы двинулись в путь, шли торопливо, беспокойно навстречу судьбе. Не стали задерживаться в первом лагере, не хотели месить мокрый снег на жаре и пролетом, командой, ранним утром ушли во второй. Кто-то раньше, до нас, пожалел себя и встал прямо на сковородке, не поднимаясь выше до скал, – усталость, да и место ровнее, шире, от камней безопасней. А за ними и остальные умещали палатки в строй. Там и мы подошли. Разрастался лагерь…
В ночь сошел километровый обвал, и стоянку разрезающим, разбивающим все на пути ножом лавины сбросило на ледопад, в трещины и разломы ниже. Тех, кто ближе палатками стоял к горе, раздавило плотным слоем толстого, непробиваемого фирна.
Ведь не знаешь, унесло в ту ночь больше официального счета… Не сорок три, как в сводке говорят. Почти пять дюжин человек засыпало на поляне. В Оше в те дни пылали беспорядки. Резали азиаты друг друга, калечили, жгли, убивали. Многие туристы уходили в альплагеря, опасаясь, что их вовлекут в столкновения, не заходили в города, не отмечались в журналах регистрации. Некоторые без средств прибивались к группам, таскали грузы за место и еду. И таких неучтенных немало взошло в чертову пятницу на сковородку… Ну, да будет об этом, пойдем я тебя размещу.
Шестов предложил Демиду одноместную памирку в окружении таких же скромных, расположенных рядом, и сообщил, что если нужна компания, то где-то был в отряде у них недобор, и позже можно будет подселиться к кому-то товарищем. А пока же он звал в столовую.
В горах привычно есть не хочется. Причуды вкуса реагируют лишь на перченое, соленое или кислое. А еще томит жажда: вода, даже в избытке растопленная изо льда, лишенная нужных свойств, совсем не насыщает. Правда, здесь на поляне был свой незамерзающий родник, да и реакции тела текли по-особому. Демид с большим рвением и азартом пробовал все, что лагерь мог предложить.
Милая, совсем нежная юностью своей Варя приветливо грела на примусе кашу, разворачивала перед Демидом укрытые для тепла полотенцем котлеты. Предлагала воздушные лепешки и консервированные дары: языки, ветчину, сосиски, рыбу в банках. Все это богатство выставлялось на укрытый разноцветной скатертью сбитый из досок широкий стол.
Демид обернулся, улыбаясь, к Шестову, но тот незнающе замотал головой, показывая в сторону горы, сообщая, что дары щедро сыплет сама поляна, наполняя излишествами закрома, откуда лагерь и черпает бездонно простое счастье.
К чаю с шиповником высыпали в миску каленые ядра миндаля, достали изюм, сухари, варенье. Шестов все шутил про неположенный Демиду хороший аппетит, а в палатку то и дело с интересом проведать новенького заглядывали обитатели.
В завершение трапезы была вскрыта «шайба» – плоская консервная банка с надписью «Виноградный сок», куда в дни советских экспедиций закатывали спирт для разных парадных случаев. Теперь таким стало явление в лагере Демида, и время предлагало продолжиться у костра, где собирался подземный люд и переживались воспоминания.
Необыкновенным сокровенным свечением разливался в кострище огонь, смешиваясь с ледяной синевой поляны. Уютным амфитеатром кружили вокруг костра рядами ледяные скамьи. Верхняя часть их была укрыта от холода досками, кто-то стелил для комфорта поверх спальные места и карематы. Понемногу со всего лагеря теперь сюда стекались альпинисты, а сама поляна приглушала свой бирюзовый свет, сгущая сумерки.
Шестов назвал Демида и попросил представиться. А тому мало было чем показать себя. Коммерческий альпинист, ежегодные выходы в горы, предельная высота – шесть сто и ночевка на пике Раздельная. В этот год по известному маршруту решил подняться на Ленина сам… Ночью выход на штурм, срыв и мучительный долгий путь до поляны. Вот и все, и никакой помощи и ключей к разрешению странного заточения.
Альпинисты слушали, качали головами, видели в Демиде своего и подходили привечать, благодарить за открытость. И укрывал теплом эти знакомства костер, согревая каждого воспоминаниями об иной невозвратной жизни. И покатился привычным образом вечер: кто-то ушел к себе, кто-то зашептался в укрытии теней о своем, а иные, напротив, сплотились ближе к костру, к Демиду, завязав особенный, тихий разговор.