Страница 3 из 17
«Пацаны, которые не струсили». Слова застряли в голове, как заноза. Он злился на Аню, на этот дурацкий класс, на себя. Потому что где-то очень глубоко шевельнулось мерзкое, липкое сомнение: а струсил бы он сам?
– Аня, Максим, достаточно, – строго вмешался Аркадий Семёнович, до этого спокойно наблюдавший за спором. – Тема важная и болезненная для многих. Давайте проявлять уважение.
– Вот и я говорю: картинки – это знак уважения! – хохотнул Комаров. – Я его проявляю.
– Знак уважения к чему? К истории или к традиции показать себя? – поинтересовался Аркадий Семёнович.
– Мне кажется, – не унималась Соколова, – что настоящая память должна длиться дольше, чем один день в году с парадом. Это не должно быть… обязаловкой.
Максим заметил, как на него с интересом смотрит Виолетта, и почувствовал азарт. Тем более учитель сам спровоцировал класс на спор.
– А что в этом плохого? – он выпрямился. – Людям нравится праздник. 9 мая – выходной день. А то, что это «обязаловка»… Ну, так у нас много что обязаловка. Уроки, например. Это не значит, что они не нужны.
Аркадий Семёнович внимательно посмотрел на него, потом медленно кивнул.
– Интересная позиция, Максим. Удобная. Сводить всё к формальностям. Ставить галочку «я почтил память» и жить дальше. Но это очень… поверхностный взгляд. Получается, жизнь – это рилсы в телефоне, лайкнул, смахнул и забыл.
– А что в этом плохого? – Максим пожал плечами. – Так жить проще.
– Проще – не значит правильнее, – учитель развернулся и пошёл к доске.
Максим сел, чувствуя себя одновременно и победителем в споре, и негодяем. Слова Ани показали неприглядную изнанку его аргументов, с которыми он и сам не был до конца согласен. От этого стало ещё противнее.
Спасительный звонок разрезал напряжённую тишину. Все дружно, с грохотом парт, ринулись к выходу. Кирилл хлопнул Максима по плечу.
– Жёстко ты его, конечно. Но в точку. Задолбали уже с этим долгом.
Максим молча кивнул, сгребая учебники в рюкзак. Слова учителя, как заноза, засели глубоко внутри. «Поверхностный взгляд». «Неуважение».
Он вытолкнул себя в шумный коридор. Гул голосов, смех, толкотня – всё это накатило на него ватной, бессмысленной волной. Рука сама потянулась в карман, пальцы нащупали холодный корпус телефона. Привычный ритуал: разблокировать, свайпнуть вверх. Яркие квадраты историй, мемов, сторис замелькали перед глазами. Палец скользил по экрану, но взгляд цеплялся не за картинки, а за собственное бледное, размытое отражение в тёмном стекле. Он щёлкнул, чтобы погасить экран. В глазах на секунду остались цветные пятна, а в ушах, сквозь школьный гам, – монотонное эхо: «Поверхностный. Поверхностный».
Весь день он ходил по дому, натыкаясь на дверные косяки. Рука раз за разом тянулась к телефону, чтобы написать Ане какую-то язвительность, но пальцы замирали над клавиатурой. Вместо слов в голове крутилась одна и та же заезженная пластинка: её фраза, его возражение, её пауза, полная презрения. Он громко хлопнул дверью холодильника, хотя ничего оттуда не брал.
Дед Борис оторвался от телевизора.
– Ты чего такой громкий сегодня? Иди посмотри, репетицию парада показывают.
– Да так, – промямлил Максим.
– На парад пойдём? Семьдесят пять лет Победы всё-таки.
– Не знаю, у меня дела, – ответил Максим, и его взгляд наткнулся на лёгкую извилистую трещину на стене. Он неожиданно вспомнил, как в детстве ходил с дедом на площадь, махал флажком, а потом они вместе ели мороженое в парке.
За ужином дед молча ковырял вилкой картошку. Отец что-то оживлённо рассказывал о новых проектах на работе. Включённый телевизор показывал военный фильм – чёрно-белые кадры с бегущими в атаку солдатами, грохот взрывов.
– …наконец-то мы заключили контракт, представляешь, Оль? Но сколько нервов это стоило! – говорил отец, но его речь перекрывал голос диктора: «…ценой невероятных усилий и героизма бойцов Красной Армии…»
Дед перевел взгляд на экран и перестал жевать.
– Бать, да переключи ты уже на что-нибудь, – с раздражением в голосе сказал отец, протягивая руку к пульту. – Каждый день одно и то же. Война, война. Надоело уже.
Отец замолчал, и Максиму вдруг показалось, что в его глазах мелькнула не только досада, но и что-то вроде страха, словно он боялся этой темы.
Рука деда, старческая, в коричневых пятнах, легла на пульт, накрывая собой пальцы сына. Быстро, почти по-кошачьи.
– Не трожь, Дмитрий, – глухо произнес старик.
– Батя, ну сколько можно? – отец отдернул руку, его лицо исказила гримаса досады. – Максиму это нафиг не сдалось, ему ЕГЭ через год сдавать, в будущее смотреть, а не в прошлое ползать! Хватит жить тем, что было восемьдесят лет назад!
Он почти кричал, и в этом крике слышался отзвук голоса того мальчишки, который в День Победы вместо похода в парк смотрел, как отец молча сидит у телевизора, и ненавидел этот день. Ненавидел войну, отнявшую у него не деда, которого он не знал, а живого, настоящего отца. Отца, который мыслями всегда был где-то далеко, в сорок третьем.
Дед не отрывал глаз от экрана. Губы чуть шевельнулись:
– Будущего… без прошлого не бывает.
Ложка отца грохнула о тарелку.
– Опять! – Дмитрий ударил ладонью по столу. Стакан подпрыгнул, вода расплескалась. – Какое прошлое, пап? Какое?! Карьера, кредиты, семья – это настоящее! О нём и думать надо!
Дед медленно перевёл взгляд с экрана на сына. Помолчал. Достал платок, тщательно вытер губы.
– Семья, – сказал он беззвучно, почти шёпотом, – она и есть прошлое. Всё, что у нас есть. А без него мы… никто. Стадо.
Последнее слово повисло в тишине, густое, как дым.
Отец фыркнул, отодвинул тарелку и вышел из-за стола, бросив на ходу:
– Не могу я это слушать!
Максим последовал его примеру. В дверях он обернулся. Дед сидел один в свете мерцающего телевизора, неподвижный, как памятник самому себе, и казался бесконечно одиноким.
В своей комнате Максим надел наушники и запустил на ноутбуке игру. Выстрелы, взрывы, крики виртуальных солдат. Он яростно щёлкал мышью, но перед глазами стояли две картинки: Аня, говорящая про «пацанов, которые не струсили», и дед, одинокий и неподвижный в свете телевизора.
– Да пошли вы, – прошептал Максим, всаживая очередь в виртуального врага. – Причём здесь я?