Страница 93 из 300
– И это тоже, – нашла зацепку Оля, – ты не понимаешь, что такое ехать в набитом автобусе с пересадкой. Хорошо, что так все обернулось, – ее подробная старушечья речь тикала, как часы: – В Бюро обмена работает знакомая наших друзей, а так – это долгая волынка оформлять. Вы сможете скоро переехать, – о себе она промолчала, как будто была не в счет. – С Верой, – тетка пододвинула к себе Женин стул, – мы успели обсудить – вы живете хуже некуда.
«А теперь Оля будет так жить-доживать свой век. Выходит, тетя Вера помнила о ней, умирая». От радостной боли екнуло сердце.
– Она была целиком за, так что это и ее воля.
Все возражения, все переживания у Жени как бы сами собой иссякли, авторитет тети Веры был непоколебим. Раз она так хотела, она понимала, значит, они будут жить здесь, в чистой Олиной комнате. Женя хотела сказать, какое большое, великое дело тетки для них сделали, какие они невероятно добрые! Но слова застревали у нее в горле.
– Тамара довольна, что мы будем там… у них жить? – спросила Женя бабушку по дороге домой.
– В отличие от тебя – да.
Женя не в полной мере поняла, что тетя Оля едет к ним умирать. Сколь часто люди, не созданные для больших свершений, способны
на поступок
ради своих близких.
– Могла бы поблагодарить хорошенько, – отчитывала ее Надежда Николаевна, – сама понимаешь, что Оля для нас делает.
– Что – просто сказать спасибо?
– Уж не знаю. Когда человек говорит от души, это чувствуется. Ты вылезаешь, где не надо, а когда от тебя ждут искреннего, настоящего, ты ни бе ни ме, как воды в рот…
«Как бабушка не понимает, что нет на свете таких слов, не придумаешь! Что она просто не знала, какие у нее тети». Смысл происшедшего медленно доходил до нее.
– Можно я останусь в своей школе? – запальчиво спросила Женя.
– Нет, – твердо ответила Надежда Николаевна. – Это во сколько тебе придется вставать? В шесть, в полшестого? Чтобы к полдевятого… Ты и так не высыпаешься. Незаменимых школ нет.
– Подумаешь… – выходит, бабушка опять все решила за нее.
– Нет, не подумаешь, мне надоели твои шлянья-гулянья после уроков. У тебя начинается переходный возраст, я хочу, чтобы ты была на глазах.
– Я не ребенок, не трясись надо мной.
– А кто будет трястись – Тамара? Папаша? Еще какой ребенок!
Школа на Сретенке, к ней Женя, была, в сущности, равнодушна, вдруг стала милой и родной. Женя плакала, когда они забирали табель за последний год обучения, другие бумажки.
– Ну что ж поделаешь, если вы переезжаете, – успокаивала ее учительница. – Ты можешь всегда к нам приехать. В гости.
Женя знала, что не приедет, что это пустые слова.
Ее прижимали новые жильцы. Оля продала пианино, раздарила знакомым Верины вещи, такова была ее воля. По понятным причинам, им раздаривать было нечего: Диванчик, колченогий стол, где им предстояло есть, а Жене готовить уроки, продавленная кушетка и кровать с железными шариками – водворились на Малой Ордынке, в Олиной комнате возле уборной. От тетей им достался старинный ореховый буфет, бездарно распиленный Женей, ручной пилой вскоре после бабушкиной смерти.
В Верину комнату с прихожей, отделенную от остальной квартиры деревянной дверью, въехала высокая костистая тетка с двумя девицами под тридцать. Они переехали из общежития, спали на раскладушках, одна с матерью в комнате, другая – в прихожей, куда, видно, и собиралась привести будущего мужа. Из старых жильцов, в двадцатиметровой зале, где до революции родители тетей и дедушки Саши устраивали празднества или просто обедали, жила молодая миловидная женщина Люда, которую из-за того, что она работала машинисткой в органах, заискивающе называли Людмилой Петровной; по вечерам у нее собирались мужчины с военной выправкой, но в штатском, они заливисто смеялись, слушали патефон, пили шартрез и вино. В темной комнате для прислуги обитала сорокалетняя фабричная Паша, одинокая, как многие женщины после войны. Она экономила даже на чае, пила кипяток с сахаром, зато что ни месяц, распахнув дверь, красовалась перед треснувшим зеркалом в крепдешиновом платье или кружевной блузке. Собирала приданое.
Жене бы радоваться не очень чистой чугунной ванне, на стенке, на полочке лежали ее собственное мыло и мочалка. Но в сумрачной комнате, куда они переселились из флигелька на улице Дурова, было постоянно слышно, как, дергая за цепочку, спускают воду из подвешенного над унитазом бачка. Одно дело – она изредка заходила к тете Оле, когда приезжала, а сейчас – днем и ночью. Соседи по квартире, не то что в их домишке, где ее знали с рожденья, почти не замечали Женю, односложно что-нибудь говорили, если без этого не обойтись.
Второй фасад этого нелепого дома, над ними было еще два этажа, напоминавший красное пьяное лицо, выходил в маленький дворик на Пятницкую, где на углу громоздилось здание Первой Образцовой типографии. Из кухни она сбега́ла несколько маршей с помойным ведром, но как-то открыла парадную дверь, с Ордынки, взбежала на четвертый этаж, и у нее закружилась голова. Она даже отскочила от стрельчатого окна, так неудержимо ее влекло броситься вниз. «Все равно, говорят, скоро будет Третья мировая война, отец велеречиво сказал: “Американцы хотят захватить нашу страну, но мы дадим отпор”. Как так, если у них атомная бомба? Разбомбят всё: и типографию, и Кремль, сосчитать до трех не успеем. Лучше уж сразу – вниз головой. Потому что она никому не нужна, ни в школе, ни здесь. Тамара гложет по пустякам, все ей не так, отец как неродной. Вот возьму и выброшусь, докажу им». Правда, Женя не знала, что она докажет. О бабушке она не подумала, какое это для нее будет жуткое непоправимое горе, она просто не переживет. Бабушка стала ей докучать. «Я и так болтаюсь между небом и землей», – пришло в голову, но тут же она представила, как на асфальте валяются ее вывалившиеся окровавленные мозги, а она лежит и понимает, что ей никто уже не поможет.
Несколько раз Женя входила в парадный подъезд, оглядывалась по сторонам, как затравленный зверек, нет ли кого, и взбегала на четвертый этаж, даже распахивала окно, из которого веяло колючим морозом, но совладала с собой, сообразила, что это не игра, что-то удерживало ее. А вскоре нелепое страшное желание и вовсе прошло.