Страница 92 из 300
23
Словно кто-то выдоил бледно-желтое вымя осени и оттуда полились ведра дождя. В ноябре тети Веры не стало, ей было семьдесят лет. За год до этого, Жене этого тоже не сказали, ей оперировали рак желудка; волевая и сильная, она пыталась сопротивляться, продолжала работать, а на самом деле угасала под натиском необоримой болезни… В последние недели она не хотела никого видеть, осененная заботой сестры, не прекращавшейся всю их жизнь. «Почему она не простилась со мной, – думала Женя потом, – неужели считала, что ребенок должен быть как можно дальше от надвигающейся, неумолимой смерти? Словно ей, Жене, не предстоит жить среди утрат и потерь, коими и оплачивается право на существование».
…Она лежала, обложенная льдом, в скромных зимних цветах такая маленькая, иссохшая, казалось, в просторный гроб с белой шелковой подкладкой можно поместить еще кого-нибудь. На раздвинутом столе, за которым они столько раз вместе чаевничали. Вокруг нее удрученно стояли сослуживцы, немногочисленные подруги. Женя ощутила бы не всамделешное, ненастоящее что-то в этой прочувствованной ею куда позже смерти, если бы не почерневшая от горя тетя Оля, если бы не слабый сладковатый запах, идущий от гроба в натопленной комнате, который не могли заглушить хризантемы. Запах нежизни. Собравшиеся с печальной очередностью говорили, какой самоотверженный врач и сердечный человек была Вера Михайловна; ничего худого не говорили, Женя знала, это не принято, даже если у кого и была обида на усопшую. Впавшие щеки, обтянутые шафрановой кожей, расправившиеся морщины на лбу, сомкнутые глубоким вечным сном веки. Женя обернулась и увидела на пианино мраморную статуэтку Моисея Микеланджело; казалось, от нее исходило излучение, легкое дуновение в сторону гроба, как будто тетю Веру ждет не печь крематория, а нечто совсем иное.
– Неужели она нас не видит? – спросила она шепотом плачущую бабушку.
– Конечно, нет. Она умерла, это мертвое тело.
– А со смертью все кончается, скажи?
– Потом поговорим. – Надежда Николаевна стиснула ей руку.
– Нет, не потом. – На цепенеющих ногах Женя приблизилась к гробу и выпалила: – Тетя Вера, я тебя очень люблю, не может быть, что ты вот так лежишь и в упор нас не видишь…
– Не надо, – кто-то взял ее за плечи. – Бедная девочка.
– Ты не умеешь себя вести, сидела бы дома, – прошипела Тамара.
Потом все стали расходиться, вынесли гроб. «Сейчас ее повезут в крематорий, – думала Женя, – чтобы сжечь, там даже есть окошечко, чтоб посмотреть. Страшно, но интересно». Пошептавшись, Женю решили туда не брать. «Наверно, боятся, что я там что-нибудь ляпну, у самой печки», – досадовала она.
– Ты остаешься здесь, – сказала бабушка, – мы скоро вернемся. – Женя предчувствовала, что нескоро. – Будут поминки. Ты покушай, в термосе чай, – она показала на прикрытую полотенцем еду, – тут печенье, бутерброды.
Ей было куда тяжелее оставаться одной, выбракованной, в комнате после покойницы, нежели ехать в похоронном автобусе, который она видела в окно. «Ничего сказать нельзя, чего они не хотят, – злилась Женя, – а есть и пить водку можно». Она сняла черную материю с большого трюмо, в комнате стало светлее. Горьковатый запах хризантем улетучился, на душе полегчало, но из головы не шло, она зримо ощущала невидимую черту, отделяющую жизнь от смерти. Вспомнилась какая-то книжка, как юноша, раздирая на себе рубашку, прыгнул в могилу, на гроб невесты с криком «Заройте нас вместе!» – но ведь вытащили, не зарыли, распаляла себя Женя. Несколько лет назад у них во дворе умер маленький мальчик – от дифтерита, мать не могли оторвать от гробика. Но ведь не вырыла его на другой день, чтоб никто не узнал, не привезла домой, чтоб наглядеться…
Женя с Надеждой Николаевной чаевничали в опустевшей комнате тети Веры, еще не занятой говорливой рабочей семьей. Большие плоские снежинки ложились на стекло, к форточке была привязана авоська с нехитрой снедью, холодильников-то не было. Тетя Оля, всегда радовавшая их пирожками, в этот раз ограничилась покупным бисквитом, она его подогрела в металлической печке-чудо, разрезала и намазала повидлом. Сама чуть клюнула и понесла чашки с блюдцами на коммунальную кухню. Женю всегда обескураживало: тетя Оля пускала воду из крана совсем тоненькой струйкой, ее вопиющая скромность во всем, какой малостью она довольствовалась. В воздухе что-то витало, пока неведомое, Женя явно почувствовала, когда бабушка закурила папиросу, открыла форточку – тебе не дует? – и стала нервно ходить по комнате.
– Не знаю, как тебе сказать… Мы тут подумали, обсудили – тетя Оля готова, она хочет сделать с нами родственный обмен.
– Чего обмен? – встрепенулась Женя.
– Нашей площади, – бабушка присела на стул. – Чтобы мы жили в ее комнате – здесь, а она переселилась к нам. Ты довольна?
– К нам? Но у нас же дыра с клопами, а здесь так красиво: ванная, уборная нормальная.
– Тебе какая забота? Клопов мы выведем, – сухо сказала Надежда Николаевна. (Клопов в Москве выводили пятьдесят лет!) – Вот именно поэтому, что здесь теплая нормальная квартира, чтоб ты жила по-человечески…
Женя не заметила, как вошла тетя Оля.
– Я делаю это для тебя, девочка. После смерти Веры мне не о ком больше заботиться. – Ты скоро вырастешь, ты уже большая, как тебе жить на Выползовом, никого к себе не пригласишь.
– Тетя Оленька, – Женя обхватила руками ее серую мышиную кофту, положила голову на колени, – но тебе же там будет плохо, надо печку топить…
– Ничего, как-нибудь справлюсь, люди помогут. Ты будешь меня навещать, да?
– Конечно, тетя Оля, – чуть не выкрикнула Женя, – но ты раньше подумай, чем идти в нашу халупу. – Женя подняла лицо и виновато смотрела на тетку.
– Нет, девочка, я твердо решила. Когда проживаешь жизнь бок о бок, как я с Верой… после ее ухода я чувствую такую боль, такую пустоту, что все становится бессмысленным. Ты сейчас вряд ли это поймешь, – ее тусклые глаза под опухшими веками засветились холодной синевой зимнего неба, – все из рук валится, а ты говоришь о какой-то печке. Я недолго протяну, и мой долг перед вами сделать этот обмен.
– И мне не тратить столько на дорогу, вон она – типография, рукой подать, – как показалось Жене, невпопад вставила бабушка.