Долгая жизнь камикадзе

Они доехали до Грохольского, прошли по улице Дурова в кособокий Выползов переулок, вот их двор со старой мечетью, похожей на большую водонапорную башню; флигель потонул в непролазной тьме, электрику, с развороченным снарядным осколком лицом, все было до лампочки.

Потянулась прежняя тоскливая жизнь, праздник кончился и почти забылся. Ленивая, апатичная Тамара не воспользовалась протянувшейся, было, между ними ниточкой. Не стала учить ее музыке, как втайне надеялась Женя, ей хватало уроков на стороне. «Куда же мы поставим пианино?» – повздыхали они с бабушкой, понимая, что их жизнь с редкими духовными всплесками – существование московских дервишей, покрытое несмываемой коростой бедности.

Иногда Тамара усаживала Женю на кушетку, открывала потертую клеенчатую тетрадочку – какое значение тогда имели засохшие цветы, виньетки, даже пыль пахла по-другому – не было пылесосов, стиральных порошков. И читала ей нараспев Гумилева… «что много чудесного видит земля, когда на закате он прячется в мраморный грот». Что, у нее нет своих любимых стихов, только бабушкин Гумилев?

В комнатухе, сам-третей, постоянно присутствовало «чучело врага». Многолетняя неприязнь Тамары с матерью, взрывалась ссорами, едва сдерживаемыми скандалами. «Чертова кукла!» – запальчиво вскрикивала Надежда Николаевна, тогда и оскорбления были иными, не такими обидными. Женя привыкла не вмешиваться, только смотрела на них исподлобья, ей трудно было представить Тамару в виде толстой куклы, которой играет загадочный черт. Бабушка… лицо и руки с терпким запахом сушеного яблока, гибкая старая оса, прокравшаяся, крутящаяся в мутной снежной воронке. А Тамара, та, которая сейчас в морге, – сама неподвижность, лежит в морозном чертоге, как спящая царевна, нет, царица, и никогда не проснется.

«Может, этот клятый пустырь – машина времени?» – думалось Жене. Почему с таким адским постоянством, упорством она возвращает ее в кунсткамеру детства, в этот склеп для живых – не зрителем, а участником всего, что вилось седой поземкой и жесткой листвой, липло цветами черемухи? Было. Этот пустырь – огромная сковорода, где на ледяном огне поджариваются грешники. Адская жженка! Но ведь маются души запоздалым раскаяньем. Как же тогда видения ада, вполне телесные, не совсем внятные при всей их буквальности – муки Данте. Вот уж где выстроено все по ранжиру, со странной злостью – что за шлагбаумом? Множество родится, чтобы совершить прогулку по жизни, как Чарли с тросточкой, и уйти в небытие. «Ленин умер, а дело его живет, – думала Женя. – Как это говорится? Без греха нет искупления. И финал гётовского “Фауста” – торжество искупления. Или исступления. Где же тот шлагбаум с пьяноватым стрелочником? Множество родится только для того, чтобы совершить променад по жизни, ничего не осмыслив». Она вспомнила то недолгое время, когда снимала комнату в переулке на Маяковской. В коридоре умирал брошенный хозяевами старик. Родственник? Он умирал профессионально, ни о чем не просил, не стонал, а когда Женя предлагала ему воды, еду, только вяло отнекивался. Если он мучился, то как-то глухо, как рыба в сети. Когда она через месяц уехала оттуда, старик еще жил. Всем бы так.

«Грех жаловаться, – вздохнула Женя. – Сколько ребят прямо с этого льдистого пустыря отправляются в Афган, чтобы вернуться никем и ничем, в громыхающих ящиках. Ничего себе, Ограниченный контингент! Окороченный. Снарядом разрывает на куски, и ничего не остается не только от жизни, но и от смерти. Гнусная авантюра, выдаваемая за помощь братскому народу. Какие они нам братья! Суровая вера, сдобренная коноплей». Она вспомнила песню молодого барда, недавно услышанную в каком-то заштатном клубе: «У него за каждым камнем Аллах…» А у наших кто?

21

Она появилась, когда Юсио уже перестал ждать, измученный ожиданием, изгрызенный беспробудной жизнью. Он ринулся к ней навстречу. Женщина сильно изменилась, но это была она – гладкое лицо прорезали морщины возле губ, она обмякла, пополнела, подростковое тело в складках залатанного кимоно, являвшем предельную бедность. И что самое невероятное – рядом с ней, не торопясь, еще неуверенно, шел малыш лет двух-трех. Как такое могло быть? Ведь всего несколько месяцев назад, ну полгода он был грудным младенцем, или у нее еще есть ребенок? А где муж? Скорее всего, он так и не вернулся. Едва сдерживая волнение, Юсио потянул руки, чтобы обнять ее, но тут же опустил их – въевшееся воспитание, необходимость блюсти приличия даже в этом диком, заброшенном мире были сильнее его.

– Назови мне свое имя, – боясь, что снова забудет спросить, проговорил он.

– Йокио, – она смущенно опустила глаза, но в них тоже теплилась радость.

– Называй меня Юсио. Мы тогда так и не познакомились, – он покраснел, – спасибо, что навестила меня, пришла в гости… – Сколько слов и вопросов рвалось из него, но он только произнес: – Как вырос твой сын! За пару месяцев! Как такое могло быть, Йокио? – Он с удовольствием произнес ее имя.

– Прошло не два месяца, а гораздо больше. Года два-три по здешнему времени, – неопределенно сказала она, – тут все сдвинуто… Ты тоже изменился, как всё здесь.

Что да, то да… Юсио повел ее в хижину. Только сейчас он заметил, что ручки мальчика безжизненно висят вдоль маленького тела.

– Где мы находимся, как ты сюда попала, Йоки? – спросил он, усаживая их на драную циновку, единственную сохранившуюся в хижине.

– Наверное, так же как и тебя, меня убило бомбой – похоже, я умерла, – сказала она, как о чем-то обыденном. – И оказалась здесь вместе с ним, – она прижала к себе мальчика. – У него пальцы не двигаются.

– Это гавань мертвых! – воскликнул Юсио.

– Но почему же мертвых? – Йокио устало улыбнулась, – мы же как-то существуем.

Повисло тягостное молчание. Чтоб как-то нарушить его, Юсио бережно взял загрубевшими пальцами ручки малыша в красных пятнах; чуть надавливая на них, словно какой-то голос подсказал ему это. О, диво! Пальчики ребенка еле заметно зашевелились, он потянулся к свернувшемуся рядом псу, чтобы его погладить.

– О-бака! – Он еще плохо говорил.

– Юсио-сан! – Йокио обхватила его колени. – Юсио-сан, какой волшебный дух живет в вас?! – Вы исцеляете моего Такуро! Я потеряла всякую надежду. Вы врач?

– Нет, Йоки, я сам не знаю, как такое получилось.