Страница 259 из 300
Специально для нее открыли прозрачную бутылку с завитками надписи. Последнее, что она помнила, – расплывающееся лицо Леры и маленький Ростик, легко подхвативший и понесший ее в спальню, язык онемел, глаза закрылись.
Когда она проснулась на рассвете, то была в постели одна, смятая, растрепанная, с кровящей воспаленной губой. По слабому запаху туалетной воды, она с ужасом все поняла, хотя у нее был глубокий провал в памяти. Гнусная вмятина в соседней подушке-ватрушке, забытая впопыхах под кроватью упаковка от презервативов. Погань, подлец Ростик насиловал ее, лежащую, как куль с мукой, как бревно, насиловал не единожды, со вкусом, стараясь не оставлять следов на теле. Видно, он любил такие штучки, получал глубокое удовлетворение, извращенец, большое удовольствие, – не такая уж редкость для медика, кажется, нарколога, – действуя безжалостно, предусмотрительно, заметая следы. «Да, да, – мучительно вспоминала чугунной головой Женя, – наверно, ей что-то подсы́пали в вино. А Лера? Она была на кухне или в соседней комнате? А может, – растравляла себя Женя, – открыла дверь, садистка, смотрела, что вытворяют с ее подругой». Женя терзалась бессмысленным вопросом: за что? что она ей сделала? Ничего, она мокрого места от нее не оставит, с трудом приподнялась, тело ломило, подняла с полу сорванную с нее ночью одежду, вышла в коридор. Дверь во вторую комнату была закрыта. Мелькнуло: не может быть, что тварь Лерка заперла квартиру на ключ, а сама улепетнула. Побоялась бы! Ведь есть же телефон, милиция, наконец! Она рванула дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. В открывшуюся щель она увидела странную крепкую цепочку – ее обычно ставят на косяк в прихожей. Выглянула Лерка, на нее было страшно смотреть: серое, без кровинки лицо, глубоко запавшие глаза, налитые бессонницей, волосы торчали паклей, несвежая ночная рубашка, как рубище… «Неужели с ней учинили то же самое? Но тогда он половой гигант! Геркулес какой-то, не может быть. Или был еще кто-то?»
– Я тебя убью, сука! Слышишь? Открой, – она стала дубасить в дверь.
– Убей, я даже рада буду, – вяло произнесла Лера.
Это совершенно ошарашило Женю, выбило из колеи.
– Зачем ты все подстроила? Ради чего? – спросила она уже тише.
Вместо ответа Лера протянула в широкую щель свои синие исколотые руки, некоторые синяки были совсем свежие. Женя не сразу поняла.
– Ты знаешь, сколько это стоит, какие башли?
Женя брезгливо сморщилась.
– Наркота, ты наркоманка?
– Да. Я пыталась слезть с иглы, не получилось. А он… достает мне, приносит. Ради этого на все пойдешь, маму родную продашь.
– Мне тебя нисколько не жалко, сама виновата! Не надейся, я так не оставлю, заявлю куда надо, сядете оба, и ты, и твой доктор. Так и знай!
– А ты ничего не докажешь, – так же вяло сказала Лера. – Все по обоюдному согласию, не было насилия, а потом ты узнала, что он женат, дети есть, и устроила этот спектакль, у тебя же нет следов.
– Зато у тебя! Пусть руки посмотрят!
– И что? – привычно-запальчиво, зло отреагировала Лера. – Полечат – делов-то! Родители меня мусорам не сдадут, им скандал не нужен, сама понимаешь…
Женя все понимала – ни к чему была ментовка, дело дойдет до деканата, там особенно разбираться не будут, пришьют моральное разложение, а у нее вот-вот диплом. Могут без корочек оставить, выдадут справку, что прослушала курс, как волчий билет. «А может, подкараулить Лерку и отлупить, как сидорову козу?»
Обхватив голову руками, она сидела на лестничных ступеньках, ощущала себя беспомощной, размахровившейся мочалкой, никому не нужной тряпкой. В струе света из квартиры наверху она походила на человеческое пятно грязных ступенях. В ступе перевернутый черт с облезлым хвостом. Почему-то мелькнуло: молодой Лермонтов, задумав «Маскарад», изобразил себя в возрасте Арбенина, потому что стоял перед искушением убийства. «Что родители хотели отвязаться от Лерки – это факт, – думалось ей, – засунули на Хорошевку в хрущевку (даже в рифму получается), ведь она их компрометирует. А была ли вообще ее заграничная одиссея?» Женя вспомнила глянцевые фото, заграничные тряпки, чувствуя, что эта странная догадка занимает ее даже больше, чем собственное несчастье. Где же она болталась столько лет? А как же безупречный английский. Полно, такой ли уж безупречный? Большое нахальство.
– Что ты плачешь? – Кто-то тронул ее за плечо.
Женя и не заметила поднимавшуюся по лестнице соседку, показала на Лерину дверь, рассказала, захлебываясь, что с ней учинили. Толстуха-соседка всплеснула руками:
– Знала, что она дряннуха, но что такое может выкинуть… нет, тут не плакать надо, а милицию привести. – Соседка стала напористо звонить в Лерину дверь. Безрезультатно. – Как же так? – охала она.
«Ничего, разнесет по всему дому», – думала Женя. Слабое утешение. Все проклятый страх, чем может обернуться ментовка, что умоют ее, оставят без диплома. Она ощущала себя самолетом, сделавшим мертвую петлю. Чего быть не может, да вот случилось. Ей казалось, что это
начало
смерти, и если есть Бог, которому она безразлична, то там, на небесах или в параллельном мире, происходит что-т о совсем другое, страшное, недоступное нашему разуму.
Воистину, потоки влаги безудержно изливались в тот злосчастный день – разошелся накрапывавший дождь, плакала бабушка, уткнувшись лицом в плюшевую подушку.
– Опять с кем-то провела ночь? – Она подняла с постели исхудавшее тело, закурила. – А ведь обещала мне, обманщица, что будешь ночевать дома!
– Ты ничего не знаешь, – пыталась возразить Женя, – как со мной обошлись…
– А чего ты ожидала? Как могут с тобой обойтись? – Бабушка стояла посредине комнаты и угрожающе смотрела на нее. – Я не хочу, чтоб моя внучка становилась проституткой! – Женя не знала, как поднялась у нее рука, но в следующую минуту она отвесила бабушке пощечину. – Ой, она меня ударила! – растирая покрасневшую щеку, причитала Надежда Николаевна. – Мне не для чего жить, – растерянно говорила она, словно сама удивлялась своим словам.
– Вот так она и надо мной кочевряжилась, – бубнила выкатившаяся из своей комнаты Тамара, – со всеми мужчинами меня разводила, а потом уж с твоим отцом развела.
Страшноватая догадка смутно мелькнула у Жени, что не мать с отцом сбагрили ее бабушке, дескать, воспитывай, а та подмяла их под себя, чтобы полновластно ею распоряжаться. Но уже через мгновение она стояла на коленях перед Надеждой Николаевной: