Долгая жизнь камикадзе

– И тебе не казалось странным, что он всегда называл ее по имени, на «ты»? А это как хочешь: верь или не верь, она, по мне, и не мать вовсе, всю жизнь мне сломала, искорежила. Когда я молодой была, не отпускала ни на шаг – ну как тебя. Ты не знаешь, как я любила Толю, твоего отца, – сказала она прочувствованно, – так она всё испоганила, ссорила меня с ним, как могла. А когда родилась ты, вообще заявила, чтоб я тебя не трогала: «Ты не потянешь, не сможешь воспитать, а я пе-да-гог».

– И ты согласилась?

– У меня была послеродовая депрессия. – Женя вся кипела. – А что мне было делать? После развода с твоим отцом она и говорит: «Ищи себе мужа, ни о чем не беспокойся. Я и материально Женьку обеспечу, позабочусь». Помнишь, да ты еще маленькая была, жених у меня появился с двумя дочками, так она мне угрожала: убью!

Женя взорвалась:

– Врешь ты все, наговариваешь, – она представила интеллигентную, деликатную бабушку, размахивающую колуном.

– А что плохого, – продолжала Тамара, будто не слышала, – если бы они пришли к нам, прописались на наших четырнадцати, нас было бы уже не трое, а шестеро, по два метра на душу…

– Как в могиле!

– Нас тут же бы на очередь поставили и быстро дали. Ему как участнику войны.

– Что ты городишь? У нас и так никакой жизни не было, а так – кошмар!

– Бабушка зато считала, что и мать, и отца – всех заменит. Только представь себе, мне тогда, как тебе сейчас, тридцать шесть было, и ничегошеньки, эта ведьма всего меня лишила.

– Как ты с Клавдией ладишь? – произнесла Женя, не зная, о чем спросить.

– Что Клавка? Она и в аптеку сбегает, и врача вызовет – у меня давление двести бывает. А Тайка, она же сикушка, свиристелка, что с нее возьмешь? – Тамара сглотнула воздух. – Вот Клава мне все поминает, что я снотворное, люминал бабушке приносила, понимай так, на тот свет ее отправила. А у меня капли жалости к ней нет, она просила – я доставала.

– Ты чудовище! – чуть ли не прокричала Женя, она же твоя родная мать!

– Мы родня только по крови, – спокойно ответила Тамара.

– Крыша у тебя поехала, уж точно.

– Ну уж извини, у меня, если хочешь знать, одни грамоты, благодарности. Кто бы меня к детям допустил?

Женя усмехнулась.

– Это там, а дома ты распускалась, давала себе волю и чужих не стеснялась…

Тамара взглянула на нее в упор.

– А я косила… под шизню. Ты забыла, какое тогда было время: сажали за все, за любое лишнее слово, у меня две подруги были, одна Ирма, ты ее в альбоме видела, так и сгинула в лагере, сболтнула спьяну в компании: «А что если товарищ Сталин усы сбрил бы?» Как ей пришла на ум такая глупость? Тогда не разбирались – «смеялась над вождем, порочила». А вторая, Наталья, уж не помню, за что ее прижучили, вернулась полным инвалидом, в Сибири цингой болела. И ты держи язык за зубами, на всякий случай.

Женя слушала вполуха про Тамариных подруг, ошеломило ее признание, неужели Тамара косила под психа, когда на нее накатывала очередная блажь? Женя никак не могла поверить.

– А что меня ты не любила? – наступала она на мать. – Так невозможно притворяться! – выкрикнула с отчаяньем. – От тебя исходила только злость, ты не любила меня.

– Мне не давали тебя любить… – сказала Тамара чуть слышно и больше не произнесла ни слова, замолчала, замкнулась, словно надвинула на себя хламиду полутемной, постылой комнаты.

Женя ничего больше не смогла из нее выудить. Душевный разговор не получился, примирение не состоялось. Надо было уходить, выбираться из этой гнетущей тишины. На обрывке бумаги написала ей свой теперешний адрес. Нет, она бы не смогла ее обнять, тем более поцеловать на прощание, у нее бы просто не получилось. Женя попрощалась каменным голосом, не задумываясь, что пройдет совсем немного… что больше она не увидит ее живой.

Если бы знать, если бы нам дано было предвидеть… Но тогда у нее не было ни малейшего желания снова видеться с ней, заботиться, все расползалось по швам. Пошатываясь, она вышла в безлюдный коридор, прошествовала мимо закопченных кастрюлек, допотопных бельевых баков в распахнутой кухне. Само собой случилось, или дверь она сильно долбанула, с крыши с неживым треском свалилась большая продолговатая сосулька, как нож для разрезания бумаги, пролетела в каком-то сантиметре от нее. Женя вздрогнула, она не хотела думать о Тамаре, чувствовала, что за досками ставень ее мать, кряхтя, наливает чай в чашку с треснувшей ручкой, пьет остывший мелкими глотками, а после ложится на кушетку, как в вечный покой. Увиденное и услышанное в этой окаянной, не сдохшей комнате буквально распирало ее, не терпелось с кем-то поделиться, с отцом! Он уже вышел на пенсию, сидит дома, она не будет звонить, так нагрянет и выпьет водки, если нальет, а он нальет.

Каких-то сто метров от метро «Рязанский проспект», и она там, взбегает по лестнице его полубарака, дверь тоже оказалась приоткрытой, – что за привычка у них, старых, – она постучала костяшками пальцев, поскреблась в дверь комнаты, с которой лохмотьями слезала краска.

– Входи, Женя, – услышала она ломкий, как лед, отчетливый, мало на чей похожий голос. Отец поднял голову над переплетенным толстым журналом, который изучал за столом. Значит, увидел ее через прокуренный тюль занавески. Все в этой комнате было маленькое, тесное, как его теплая пижама, он носил ее, когда еще не располнел. – Что-нибудь случилось? Ты такая бледная.

– Я была у Тамары, – проговорила Женя, снимая пальто.

– Зачем, скажи на милость? – Отец вскочил из-за стола, по-бабьи ударил себя по ляжкам длинными руками. – Что ты у нее забыла? – спросил он с металлом в голосе, холодно. – Ведь сама говорила – «ноги мой там не будет».

– Хотела посмотреть, как она живет.

– Ну и что, посмотрела? Зачем это тебе? – Нет, не пролившийся поток лет, не собственное заскорузлое благополучие не сбили пены с его непроходящей злости. Женя подавленно молчала. – И как живет мамочка? – ехидно поинтересовался Анатолий Алексеевич. Начинался второй акт тяжеленного разговора с родителями.

– Плохо, – вздохнула Женя, – совершенно одна.

Анатолий Алексеевич хмыкнул.

– Так она сама этого хотела.

Женя откинулась за столом, заговорила без проволочек.

– Она мне рассказала много странного.

– Да ну? – спросил уже весело он, не скрывая любопытства.

Открыл дверцу маленького холодильника, извлек оттуда всегдашний сыр, соленые огурцы и бутылку с прыгающими буквами «Коленвал». И стопки оказались под рукой.