Долгая жизнь камикадзе

Долгими зимними вечерами Женя сидела в своей комнате, не прикасаясь к клавишам машинки, не слушая музыку из проигрывателя, сидела, как перед закрытым лифтом. За окном, в квадрате бытия, бесилась снежная крупа. Женя сплющивала себя, воображение отступало, и она не представляла, не видела, как снег заметает безвестную ей Костину могилу. «Нет, – твердо решила, – она не придет туда с цветочками не из-за жены, просто эта могильная яма может затянуть ее фантомом, призраком, погрузить туда, откуда она не выберется».

А потом Жене приснился сон. Они гуляли с Костей, бродили по Умбрии, по итальянским холмам, чем-то напоминающим Ужгород, – уже не молодые, теперешние; мягкий ветерок шевелил его седые волосы над залысинами, на нем были синяя ультрамариновая рубашка и просторные брюки. «Вот здесь, – он наклонился к земле и протянул Жене стебелек с полосатыми листиками, – здесь Данте спустился по подземной лестнице, в туннель». – «Откуда ты знаешь?» – Женя испугалась, она увидела заросшую травой плиту, люк. – «По наитию, – улыбнулся Константин, – внутренний голос подсказал. Ну не куксись, – он нежно, крепко обнял ее, – мы же с тобой туда не пойдем, туда нельзя без провожатого. Перестань плакать. – И тут он загадочно сказал: – Пятна на солнце исчезнут нескоро, и Малый ледник не наступит еще лет триста. Посмотри на меня, у нас же все хорошо, и мы будем вместе…» Женя содрогнулась и залилась слезами, потом ей показалось, что она заплакала еще во сне. Так плачут совсем молодые девушки, разобиженные взрослыми, поливают слезами булыжник обиды, когда старшие гладят по голове, говорят добрые, беспомощные слова, из которых ничего не вырастает. И вырасти уже не сможет. Но что означали его странные слова о пятнах на солнце и новом леднике? Как мог он об этом знать? Или из той страны, из того мира, где он сейчас находится, виднее, открывается новое зрение?

19

Женя не могла вспомнить, как она (не разберешь, ранняя весна или поздняя зима) оказалась в тот день на Балчуге, наверно, ехала из Третьяковки, где работала в запасниках, в этом темноватом холодном трюме, предбаннике обозримого искусства. Москва-река под коркой нестойкого льда с черными прогалинами густой воды, скользкие ледяные крючки вцепились в водную мякоть, вдали маленький дебаркадер, как белый телок в загончике. Троллейбус тащился с Пятницкой, поднимаясь по Москворецкому мосту, шел полудождь, полуснег, она бы и задремала, потому что веки смежались, но вдруг как во сне, не вполне наяву, Женя увидела Тамару, свою мать. Она тяжело спускалась по каменным ступеням на улицу Осипенко, в руке кошелка с провизией, на голове фетровая шляпа, похожая на панаму со странным гипюровым цветком, из-под которой выбивался на лоб уже не травленный краской седой волнистый клок. Старомодное двубортное пальто, короткие разношенные сапоги, похожие на двух пегих уток. Женя всё разглядела, и такая пронзительная жалость впилась в нее цыганской иглой. У нее есть все или почти все, поездки, интересная работа, а у Тамары – никаких событий, одна рухлядь да эта кошелка с продуктами. Тамара сама так захотела? По-черепашьи, но верно тащилась к такому финалу? Но одно слабое желание человека не объясняет рытвины пути, тот холодный деревянный пенал, который замыкается навсегда. Надо простить? Толкалось и жгло в груди, все забыть и простить. От одиночества к одиночеству тянется невидимый мост, который не смог разглядеть Данте в своем подземелье, потому что его стальной взгляд бороздил группы грешников, разве измена одного человека другому – это грех? Может быть, но вряд ли, хотя церкви обвешаны не только иконами, а гроздьями грешников. Зря она хочет отвлечься, ищет для себя уловки, в ближайшие псевдовесенние дни она увидится с Тамарой, чтобы обуздать и прекратить стыдную ссору, можно сказать, длиной в жизнь.

На другой день с коробкой хороших конфет и бумажным пакетом с фруктами она прошла от метро до Овчинниковского переулка, за ночь выпал, наверное, последний снег, он лежал редкими припухшими островками. Странная свежесть разлилась в воздухе, снег пах парным мясом. Женя подумала, что здесь, наверно, когда-то обрабатывали овечьи шкуры, отсюда название, а еще раньше, может, гоняли овечьи гурты вдоль речки Канавы. В общем, овчинка выделки не стоит, а люди десятилетиями тут жили, и последний полуторжественный выход был только на погост, ничего не могли переменить в своей судьбе и свыклись с этим.

Дом стоял целехонек, напоминая гнилой зуб с корневищами ползущих лестниц, смесью дерева со штукатуркой, и сносить его пока не собирались. В коридоре и на кухне было пусто, все на работе, Женя несказанно этому обрадовалась. Обшарпанная дверь оказалась незапертой, Женя не стала стучаться, просто потянула ее на себя. Ставни в большой комнате, где ничего не изменилось, были только прикрыты, Женя вообще держала их нараспашку. Сердце у нее сжалось от неясного страха, почудилось, что на кровати лежит Настасья Филипповна, зарезанная Рогожиным. И в этих домотканых сырых сумерках посреди комнаты на стуле сидела Тамара, уставившись в одну точку, щеки в татуировке морщин, на ней был несвежий байковый халат и большие, не по размеру, тапочки.

– Мама, – выдавила она из себя слово, которое Тамара, возможно, ждала много лет. Она так же продолжала сидеть вполоборота, только, как показалось Жене, слегка вздрогнула. – Мама, – сплетала слова дочь, – я решила приехать повидаться, вот конфеты, фрукты, – она выложила на стол свои дары.

– Совершенно ни к чему, – сказала Тамара уже старческим голосом, – можешь забрать себе. – Тамара словно кого-то видела под потолком, в пустоте. – Сегодня Яша два раза прилетал.

– Какой Яша?

– Яков, мой ангел-хранитель, я его так называю. Но еще не за мной, так, проведать.

– Но ведь ты же неверующая? – изумилась Женя.

– Была, а теперь во Всех скорбящих хожу.

– Мама, – Женя стала теребить ее за плечи, но Тамара отстранилась, сила в ней еще была. – Мама, – проговорила она более решительно, – давай забудем все, я хочу наладить наши отношения.

– Матерью называет… раньше надо было, – она повернулась к столу, накрытому серой клеенкой, где красовался никелированный чайник, но чаю не предложила. – А вот твой папочка, к слову сказать, крутил с бабушкой.

– Что крутил? – не поняла Женя.

– Роман у них был, а потом она мне его сплавила.

– Роман с учительницей? – Женя не поверила.

– Во всяком случае, – отступила на шаг Тамара, – поцелуйчики их я видела.

– Не верю! – Державшиеся втайне от нее письма, звонки, надписи на книгах…