Страница 242 из 300
Неизвестно, на что намекал Анатолий Алексеевич, – на новоселье Женя пригласила только сослуживцев, всю редакцию, включая машинисток. Ей подарили старинную люстру, купленную в складчину в антикварном, мужчины тут же, не откладывая на потом, ввинтили ее в низкий потолок. Голубовато-желтый свет из чьей-то былой жизни озарил комнату. Потом слушали пластинки Жоржа Брассенса, Эдит Пиаф, даже пробовали танцевать под заграничный блюз. Когда все поели и выпили, деликатно пожелав Жене успехов и перемен в личной жизни, машинистки сноровисто убрали со стола, помыли посуду. Вечер явно удался.
Женя полюбила уходить среди высоких трав туда, где на темной таинственной глади замерли водяные лилии, любила собирать цветы на тонких стеблях, тянущихся в небесную голубизну. В каждом зеленовато-перламутровом жуке жило, шевелилось маленькое солнце, а бессонный механизм Земли, двигающий своими колесиками, казалось, замер в этой цветочно-травяной мистерии. Среди медового царства слева белела колоколенка Коломенской церкви, ее крестик словно прильнул к низкому облаку.
Получалось так, что в жизни действительно все наладится. Но время явно медлило с переменами, сбилось с толку, будто у нее впереди было еще лет восемьдесят-сто, а на самом деле – половина от восьмидесяти. Время медлило с переменами, давая ей понять, что они лишь иллюзорно могут быть связаны с новыми стенами и обстановкой, с портретом молодого Пастернака в темной рамке, с рыженькой машинкой «Колибри», водруженной на письменный стол. Пружина перемен в чем-то другом, только в чем? Если бы знать. И чтобы не оступиться вновь и вновь, раня ноги о старые грабли, надо просто привыкнуть к новой яви (дом был заселен лишь наполовину, и по вечерам она себя ощущала единственным пассажиром большого безлюдного корабля), совсем неплохой действительности, окунающей в весеннюю купель, ударяющей о стекло снежными подушечками веток фруктовых деревьев, разрастающихся, несмотря на положенный им срок взросления. Во время созревания весны они обнимали ее зелеными петлями ветвей, с живыми солнечными родинками, звали в свою возникающую тень, скрепляя нерасторжимые узы привыкания. Эта тихая скрипичная музыка привычки заглушила черные литавры ее прошлого, и она знала, уже никогда не будет там ее души, эта созерцательная музыка Борисовских прудов привязывала множеством тонких ниточек, не обещала разлуки.
16
Когда на следующее лето в редакции Жене предложили путевку на десять дней в Дом художника на Сенеже, она согласилась лишь ради перемены обстановки. Женя много читала и слышала о Сенеже, и вот уже она катит в автобусной колымаге по шоссейке вдоль озера; его гладь рябит холмиками махровых волн, из глубины непролазных монументальных кустов, в тонкий хрустальный воздух озера влетают стаи диких уток, приглушенно кричащих озерных чаек, и у нее перед глазами проплывают картины княжеской охоты – окровавленные комки перьев, обагряющие стеклянную зыбь, молодой кабанчик с дыркой в мохнатом лбу, судорожно перебирающий копытцами. Как быстро уходит в утробу земли приглушенная музыка смерти, вырывая ямки нотных знаков, покрываясь коростой мха, лиственной мелочи, сгнивших желудей, где обитают разные мелкие твари.
Как страшно, бесприютно бывает здесь в грозу, думалось ей, столетний дуб зычным громыхающим басом короля Лира проклинает побелевших от молний молодых равнодушных дочерей.
И вот уже на нее надвигается полудикий парк (у деревьев грустные человеческие лица) с притаившимся в глубине белым корпусом. Ветхие его колонны, похоже, не так давно были снесены, стены в серых, небрежно залатанных рытвинах.
Было время обеда, и проголодавшаяся с дороги Женя поспешила в просторную столовую, украшенную картинами созидавших здесь мастеров и подмастерьев. У самого прохода, почти в центре зала, за накрытым свежей скатертью круглым столом, сидел Константин Сергеевич Кетов, рядом с костлявым художником, в смятой панаме. Константин Сергеевич несколько раздобрел, в волнистых седеющих волосах появилась прогалина, он был в полурасстегнутой хлопковой рубашке, слегка влажной от пота. «Ничего удивительного, что он здесь». Правда, от обворожительной улыбки, покорившей ее когда-то, – деланая приветливость. Женя присела на свободный стул, поздоровалась. Костя поднял от тарелки глаза в толстых стеклах.
– Ты прямо с автобуса? – задал лишний вопрос, на полу у ног Жени стояла дорожная сумка. – Ты впервые здесь? – спросил неловко. Женя кивнула. – Прочитал твой очерк, об этом с Сахалина, да? Рисующем на коже одно и то же загадочное лицо. Ярко, выразительно, тебе надо серьезно этим заняться.
– Да? – неуверенно спросила она, «да, наверное, сейчас пора, когда выплаканы все слезы – как она когда-то рвалась с Костей на Сенеж, ревновала его к Люде, они даже поссорились». Но слова Кости обрадовали ее, и чтобы что-то сказать, выпалила: – Я теперь живу не на Пятницкой, купила квартиру…
Она вспомнила, Костя женился на врачихе, вытащившей его из инфаркта, и тоже уже не живет в доме с облупившимся львом. Наверное, купили кооператив, ну и что из этого?
– Я знаю, – сказал Константин.
«Значит, он интересовался моей жизнью?» Повисла пауза. Костя выжидательно смотрел на нее, и она поняла: ей нельзя, не стоит оставаться за этим столом, присоединяться к нему, он боится разговоров – узнает жена, кем была Женя ему десять, нет, двенадцать лет назад…
– Приятно было повидаться, – сказала она деревянным голосом, чуть не забыла сумку, стоявшую на полу, подхватила и направилась в глубь зала, к высокому стрельчатому окну.
Костя, разумеется, не удерживал ее, но она обернулась и заметила, как он пристально, с нескрываемым интересом провожает ее взглядом. «Что же, – подумала она вопреки всему раскладу, – можно дружить, говорить об искусстве, мало ли о чем? А потом он пригласит тебя в гости», – зло одернула она себя, и рана, затянувшаяся коркой лет, остро заныла.