Долгая жизнь камикадзе

Как похожий на облезлого пса холм оказался порталом в параллельный мир, в котором время может пойти вспять и оживает то, что случилось, имело место сорок лет назад? Ведь получается, что молодой летчик, всплыл из морских глубин и жил по законам этого параллельного мира. Костер трещал, разгорался, Сангей принес из машины бутылку виски, уселся рядом с Женей на бревно, похоже, он раздумывал, не проявить ли свое мужское начало, но не знал, как среагирует Женя после услышанного, еще сочтет пошляком, вруном.

– Конечно, – он чиркнул спичкой, закурил, – все случилось не на ровном месте, я сказал не все, мне надо признаться: Юсио Танаки мой близкий родственник, дядя, младший брат отца. Мой отец, капитан Мацумото Танаки, сражался в Квантунской армии, в Маньчжоу-Го

[14]

[«Государство Маньчжурия» (март 1932 – август 1945) марионеточное государство, образованное японской военной администрацией на оккупированной территории Маньчжурии.]

, война была проиграна, со дня на день в столицу Синьцзин должны были войти главные части советской дальневосточной группировки, никто не мог их остановить, лучшие силы Квантунской армии, переброшенные на юг, настигла бесславная смерть в диких джунглях или на морском дне. Несокрушимая Квантунская армия стала «бумажным тигром», не хватало даже старых винтовок, а советские войска были великолепно оснащены. Китайцы из армии Маньчжоу-Го спасались бегством, никто из них не собирался отдавать жизнь за Японию, Синьцзин, еще недавно неприступная крепость в степи, должен был пасть. Мой отец попал в плен и с трудом выжил на шахте в Сибири, так что по отцу я японец. Моя мать, наполовину русская, – лагерная обслуга, я лагерный ребенок; она была из нивхов и потом переселилась на Сахалин, который тогда был одной большой зоной, это она поведала мне о семье отца, о моем дяде Юсио, геройски погибшем летчике. Когда отец, в числе других, репатриировался, я был совсем маленьким, я его почти не помню, но всегда знал, что он японец. Еще в школе я стал учить японский, а когда повзрослел, написал ему письмо на старый адрес, оставленный моей матери, она его хранила вместе с лагерной фотографией. Я был уверен, что письмо, написанное неуклюжими иероглифами, затеряется, не дойдет. Радости моей не было предела, когда я получил ответ. Оказалось, мой отец Мацумото Танаки имеет свой бизнес, водит прогулочные катерки с туристами, у него семья, но он захотел пригласить, увидеть своего захудалого сынка, времена-то теперь другие, это мне непросто будет сделать, но можно подумать, нельзя тянуть, ведь отцу уже за шестьдесят. Мне есть что рассказать ему. Ты только не распространяйся об этом, обещаешь, Жень?

Она кивнула: обещаю. Она все еще не могла прийти в себя.

– Теперь ты понимаешь, откуда пошли мои главные картины? По правде сказать, они ведь не выдуманные, побывав в шкуре Юсио, я неделю не выходил из дома, был сам не свой, а потом – пошло! Прощайте, шаманы и оленьи упряжки, скатертью дорога! Я хотел высвободить душу, излить то небывалое увиденное, что одолевало меня, ну представь себе – лететь в горящем, разваливающемся самолете, что ты машешь руками? Запечатлеть рисунком, красками свою тайну, сохранить память о Юсио. Что могло произойти с ним дальше? Я и представить не могу, ведь у него вроде бы остался годовалый сын (моя мать говорила), выжил ли он или погиб в сорок пятом при бомбежке Нагасаки, всё как в тумане, всё пепел и горечь, мне даже временами казалось, лейтенант Юсио стоит за моим плечом, водит моей рукой, но нельзя дотронуться до невидимки. Так я написал один его портрет, потом второй, третий, каждый был как автопортрет, а они бухтели – формалистом заделался, авангардистом, горе-художнички, мать-размать, где таких слов набрались в нашей глухомани? Ладно, поехали, уже смеркается.

«Правда ли все услышанное мною или Сангей что-то добавил? А может, утаил?» – думала Женя, трясясь на заднем сиденье, она заметила, невероятный водитель выбрал другую дорогу, покороче, словно Женя могла выбраться, приехать сюда еще раз, сама по себе. Холмы завязывал веревками сна густой туман, глухая утроба моря рокотала, как после сытного обеда. Женя вдруг вспомнила, а вообще-то никогда и не забывала, как в детстве на Колхозной она будто потеряла реальный мир, он в миг стерся, исчез для нее. Сергей осторожно крутил баранку, здесь, на Сахалине, выпивать за рулем считалось шиком, да и в Москве еще как следует не прищучивали.

– Когда я со своим богатством, с картинами, был в Австралии, – сказал Сангей после внушительного глотка, – уперся глазами в океан, и мочи нет, так захотелось отца увидеть. Он ведь уверен, Юсио геройски прогиб, ан нет, возможно, он жив, только в другом мире. Японцы говорят: вся прелесть в недосказанном, – точно не знаю, как это по-японски будет. Смекаешь?

Женя на мгновение ощутила себя в кабине той адской крылатой машины.

Отходную, прощальный пикник устроили за сто километров от города, у большого водопада, отливавшего стальной синевой, гудевшего, как шаманский бубен. Под ним, неподалеку, объяснили Жене, стоит лосось, начинается пора осеннего нереста. Об этом говорили сами за себя керамические пиалы со свежепосоленной икрой, свежая красная рыба, предназначенная на шашлык; из-за этой вкусноты не пользовались большим спросом корейские пельмени в укрытой одеяльцем кастрюле, захваченной из дома. Григорий Михайлович снова встревал, объяснял, как нанизывать на шампуры рыбу, мариновать на скорую руку папоротник, показывал, что он здесь главный. «Главнюк, – злилась Женя, – ему бы культурой заниматься с таким рвением». Несколько приглашенных местных художников, приехавших на потрепанной легковушке, не произвели впечатления на Женю. «Какие здесь в семьях спокойные, воспитанные дети, не чета московским, – подумалось ей, – никакого ора, лишних вопросов к родителям, помогают взрослым чистить рыбу, резать овощи». Массивные корни деревьев, выступают из земли, как лапы доисторических животных. «Как происходит сдвиг во времени, – думала Женя, пока остальные в охотку пили и закусывали. – Неужели человек может выбраться из трясины, из пучины только в другом, неизвестном нам мире?» Знакомые и незнакомые лица кружились у нее перед глазами. Похоже, неведомый мир находится рядом, но до него страшно, невозможно дотронуться. Женя раздвинула кусты, подошла поближе к водопаду, Сангей сидел в сторонке с безучастным серым лицом, Женя дотронулась до его плеча, он почти не среагировал, пожелал ей счастливого полета, неужели раскаивается, жалеет о том, что поведал, рассказал ей у «портала»?