Страница 234 из 300
…Ужгород… Они с Костей валяются на траве она уже две недели как догадывается, что в ней живет, растет его зерно, две недели, а он знал раньше, он мудрее, лежат на травяных подушках, между ними маленькая катана – японский меч без ножен, не могут ни обняться, ни поцеловаться: условия игры – крошки снега, крошки хлеба в лучах фонаря на бульваре, они вышли из переулков, идут домой, он разденет ее послойно, так осень раздевает дерево – сейчас цыганская баронесса в бусах, в цацках, а завтра какие-то объедки, лыжная палка – условия игры, мне ничего не будет, нечего бояться… Сергей, она слышит его как сквозь вату, куст одноногого фламинго раскачивается от ветра…
– Тебя укачало? – Голос Сангея вырывает ее из забытья.
– Нет, что ты, – оправдывается Женя.
Они уже километров сорок проехали, может, шестьдесят.
«Никто не допустит напечатать, значит, я в безопасности», – он сказал что-то такое. Интересно, что происходит с этими лысоватыми холмами короткой, но морозной сахалинской зимой? Бьющиеся об их подножие черно-белые волны противоречивы, как люди: одна половина темная, другая – седая от пенящихся гребней, и в расщелины их бород пробираются, опасно проскальзывают лодки.
– Всё, приехали, – коротко бросил Сергей.
Они остановились в безлюдном месте, лиловые створки облаков прикрывали невысокие холмы, поросшие перистой полынью. Они вышли из машины.
– Вот здесь, – сказал Сергей, не глядя на нее.
Поднялся колючий ветер, Сергей искал сучья, чтобы разжечь огонь. Почему Женя внезапно подумала о Дантовом аде, поежилась. Ничего себе костерок… у входа. Сангей поджег хворост, словно еще раздумывая, отвлекаясь, занимая себя пустяшным делом, наконец тяжело опустился на камень против Жени, примостившейся на поваленном дереве. Взгляд его остро скользнул по склону ближнего холма с извилистой змейкой жесткой травы, будто хотел удостовериться, все ли на месте, он видел внутренним зрением, это чувствовалось, потом бросил в едва теплящийся огонь смятый окурок, нехитрый атрибут зримого мира.
– Пять лет назад, – начал Сергей без всякого предисловия, – тоже в начале осени, я приехал сюда без особой нужды, без какого-нибудь предчувствия, так, думал порисовать. – Сангей выпрямился, потом встал. – Не могу сказать, что был какой-то гул или подземный толчок, но что-то я услышал или мне потом казалось… Я, конечно, не знал, что этот невзрачный холм – портал в другой мир, я понял потом… Женя вздрогнула, она только слышала о подобном, такие вещи в те годы еще не обсуждались. Сергей вперился в холм, будто желая лезвием взгляда разрезать его пополам, с макушки до подножья, жилистая ладонь комкала папиросную пачку. – И вдруг… даже не знаю, как сказать, чтобы ты мне поверила…
– Я верю, – пробормотала Женя, еще ничего не зная, но предвкушая что-то страшное.
Руки Сергея закачались в воздухе, как самолетные крылья.
– В общем, конец войны, явственно я увидел себя в Нагасаки ярким весенним утром, меня зовут Юсио Танаки, я стою на плацу в отряде камикадзе, под властным взором командира, и мне некуда отступать. Меня ждет боевое задание – самоубийство во имя японского императора, продувшего войну. Я живу и мыслю в чужом теле, я весь вспотел, и мне страшно: прощаться не принято. Сажусь в кабину, нажимаю рычаги самолета, короткий разбег, и вот я в воздухе беспощадного ко мне розового утра, я вижу каждую деталь, даже малую серую птичку, пролетающую надо мной, мозги превращаются в кашу, я больше ни о чем не могу думать, я должен спикировать, врезаться во вражеский эсминец, словно застывший подо мной. Но случается неожиданное – меня видят с палубы эсминца и сбивают снарядом. Пылающим факелом мой самолетик падает в море, ясно, камикадзе не давали парашютов, они должны были выполнить воинский долг, принести себя в жертву. Упав в морскую пучину, я ничего не чувствую, сознание покидает меня, Юсио Танаки. Но какая-то непонятная сила выталкивает меня из воды – как такое может быть? Пробуждается оживший мозг, из моих легких через горло выливается вода. Я сижу на пустынном берегу в незнакомом месте, меня терзает одна мысль: я не выполнил свой долг, меня расстреляют, как предателя, моя юная вдова и сын будут покрыты позором. Эта горестная мысль затмевает все другие: где я? Как мог выплыть, оказаться в этом чужом, неведомом месте? Я бежал, напялив быстро высохшую на небывало жарком солнце форму, штаны и гимнастерку, при мне не было никаких документов, задыхаясь, я бежал по странной дороге, сначала идеально ровной, а потом вьющейся кольцами, как свернувшаяся змея. Подальше от океана, неизвестно как выбросившего меня живым на берег, ненужную добычу. – Сангей захлебывался словами, Женя ошеломленно слушала его. – Я попал в невероятный мир, возможно, параллельный, как потом догадался я. На меня наступали деревья, они говорили неясными голосами, и слов нельзя было разобрать, и самое поразительное, что из стволов торчали хвосты животных, ветви на глазах превращались в щупальца, а из некоторых стволов торчали куски крыш, весла и всякая такая дикая штуковина. Всё смешалось, сместилось, страшные деревья не хотели вывести меня куда-нибудь, а стремились запутать, лишить последних сил. Несколько часов, а может, дней я блуждал без пищи и воды, казалось, возвращался на одно и то же место, пока не уперся в золотистую плазму, похожую на жесткий занавес, он как бы спускался с мутного неба и врастал в землю. Мое тело, больно ударяясь, отскакивало от него мячиком, в нем невозможно было проделать даже маленькую щелку, я понял, что нахожусь в западне и мне из нее не выбраться. И тут я в изнеможении очнулся, то есть обрел свое тело, себя. Я ничком лежал на колючей траве, боясь посмотреть по сторонам, в небо, а холм, портал, стоял как ни в чем не бывало – жестяной блеск волн, мрачноватое безлюдное место, но земное! – Он вытер вспотевшее лицо. – Потом я возвращался, приезжал сюда, но ничего не повторялось, я перестал бывать здесь, мне все казалось, что портал снова откроется, и я уже сюда, на Сахалин, не вернусь. Ты веришь мне? – Он посмотрел на сжавшуюся в комок Женю.
– Пытаюсь поверить, – честно ответила она.
– Как такое могло быть? – Сангей удрученно умолк.