Страница 230 из 300
Как же не хотелось возвращаться в Москву, где все понятно, загадки – на бытовом уровне, их не хочется разгадывать, хотя Женя понимала, что генетически она советского производства, остальное же – экзотика, шелковый прибой, озаряющий сны. Засохший цветок Сона с испанской предубежденностью решила, что Женя что-то значит в прикладном искусстве, величина, она была тронута, что русский журнал заинтересовался работами ее мужа, поэтому в красивом ларце, помимо изысканных керамических фигурок и бутылки Мансанильи, о которой поется у Бизе, лежала предназначенная Жене недешевая мантилья, вышитая маленькими розами. Женя передарила ее Софье Петровне и не жалела об этом, красивые вещи не были ее стихией, а ведь увидела она неизмеримо большее – нечто обжигающее грудь огнем, как керамическая печь.
Что увиделось ей еще сквозь годы, сквозь пепельные разводы пустыря, раздвигающегося, как нестиранный занавес? Многое, поистине драматичное, с иллюзорными вспышками неоправданных надежд, этими хлопушками, вымпелами за трудолюбивое ожидание, долгое терпение; бессонная работа волн, зримая нами в виде морских подкидышей, медузок и моллюсков в сыром песке. Было и нечто трагикомичное, как говорится, из рук вон.
Нельзя сказать, чтобы Женя сильно взгрустнула, узнав, что в Дрездене скончался от сердечного приступа еще нестарый, средней руки искусствовед, исподволь тянувшийся к богеме, но так и не вписавшийся в нее. Он уехал на постоянное жительство в Германию с красивой пьющей женщиной Светланой, художницей, спокойно оставив на старую мать двух подростков-сыновей от первого брака. Жизнь в Германии не задалась, через год от саркомы умерла Светлана, вызвавшая своей скоротечной смертью большой приступ горечи в душе мужа. Невостребованность его статей, унылая жизнь на пособие глодали его, как собака желтоватую полую кость, и чтобы не потерять лицо, как говорят японцы, не пристраститься к шнапсу, он через полгода женился на тихой, заботливой веснушчатой женщине, тоже вдове, изверившейся найти себе половину. Ее кофейные веснушки, похожие на родинки, Женя увидела их на странных похоронах в Москве, не делали лицо задорным и привлекательным, как бывает в молодости, а лишь оттеняли его постоянную грустную сосредоточенность. Брак, возникший на руинах, не оказался долговечным, искусствовед умер от приступа стенокардии в аккуратной немецкой больничке, скороспелая вдова решила выполнить волю покойного, кремировала его, а урну привезла самолетом в Москву. И вот они стояли группкой у неестественно маленькой ямки на маленьком, почти подмосковном кладбище – представители Союза художников, немногочисленные знакомые.
– У самой ограды хоронят, как самоубийцу, – пробормотала какая-то кладбищенская тетка, ее слова будто не расслышали.
Появился какой-то кособокий поп с паникадилом, без примет возраста на худом сером невыразительном лице, с острой бородкой. Полулегальное отпевание на незаметном кладбище подальше от посторонних глаз. Все ждали вдову, она задержалась в конторе с документами, кто-то уже недовольно бурчал по поводу нерасторопности сотрудницы. «Это потому что нас много, а она одна», – по-советски объяснила дама из собравшихся. Наконец щупленькая вдова появилась, поклонилась всем, со спокойной скорбью подошла к батюшке:
– Я подумала, – достаточно громко произнесла она, что такое похоронить с Петром Васильевичем, что было дорого ему… при жизни? И положила в урну часы.
Женя услышала чей-то сдавленный смешок, подумала: «Вот дура. Уж молчала бы, сермяга, никто бы не знал, не понял». Чиновник от художников фальшиво говорил о жизни покойного, озаренной Серовым и Репиным. Он покинул родину, стал эмигрантом, чего уж тут распространяться? Двое его приятелей, похожих на братьев-близнецов, мрачно сказали: «Прощай, Петр». Застывший в монументальной позе могильщик с лопатой не обратился к остальным с традиционным: «А теперь прощайтесь!» С чем было прощаться? С удручающей серо-бурой капсулой, урной, похожей на неразорвавшуюся мину? Отпевание тоже было коротким, моталось паникадило на слабом ветру. «Ведь он же отпевает часы!» – дьявольская мысль мучила Женю. Потоптавшись, с тайной радостью, что миновала их такая судьба, еще поживут, люди стали расходиться. По традиции направились на поминки – в ближайшее кафе с мухами. Жене подумалось, душа в тесной капсуле упокоивается, а упокоенные часы отмеряют ей время.
Через год неприметный холмик оброс цоколем и скромным памятником, там же примостилась скамеечка. Обсудив, что покойный Петр Васильевич был уже не совсем наш человек, в МОСХе все же выделили какие-то деньги. Но это теперь ни с какой стороны не касалось Жени, она была далеко отсюда, в неласковом краю, который загадочный Чехов обогрел своим вниманием, а взамен неизлечимо заболел. На острове Сахалин. Чего только не сулили его жителям! Мы вас полуостровом сделаем.
13
Суть вещи находится вне ее – говорят японцы, попивая из керамических чашечек свое теплое тяжелое саке. Женя интуитивно приблизилась к такому пониманию событий. Кочующее солнце, взошедшее в Японии и перебравшееся сюда, на Сахалин, освещало залив, кажущийся с неба синей полоской, травянисто-песчаный берег, где зелень растет прямо из песка. Женя замерла и устремилась глазами вдаль, где невидимкой жила Япония, но ее присутствие Женя все равно ощущала. Гениальный Юкио Мисима, считавший своим учителем Чехова. Повитухи в бумажных кимоно вызволяли из лона начавшейся осени метелки влажных капель. Перламутровый змей моросившего дождя ласково обвивал Женю, и не требовался зонт: зачем загораживаться от измороси, состоящей из мириад мельчайших капелек, спешащих что-то поведать без слов. Японцы исстари считают, что только чистые нравы могут создавать красивые обычаи. А вот японские дети, когда им дали задание написать сочинение об окружающей их жизни, написали о смерти.