Страница 213 из 300
– Спасибо, – произнесла сквозь зубы.
Никакого искреннего беспокойства, предложения позвонить, если что, не последовало, по определению осложнений не должно быть, и точка.
Женя не ожидала, что легко спустится по лестнице, откроет массивную дверь с медным львом, держащим в зубах кольцо. В последний раз окинет взглядом, словно сделанный из сталактитов маленький замок, чтобы постараться забыть его навсегда. «Если бы тети знали, – холодным эхом прокатилось в груди, – до чего я дойду, в какую ямину кану!»
Нет, она не будет останавливать такси, в кошельке мыши нагадили, вся выложилась на врачиху. Как-нибудь доберется, Пятницкая, как трудовая мозоль, тупо поблескивала асфальтом. На остановке, задрав голову, посмотрела на серо-красное здание Первой Образцовой типографии, где когда-то корпела бабушка над слепыми гранками, пахнущими свинцом оттисками. Как внучка каждый вечер боялась, что начнется атомная война (американцы сбросят на Москву атомную бомбу). А что с ней станется, с типографией, еще простоит сто лет…
Женя села в красный, похожий на вымпел стахановца, дребезжащий трамвай и покатила на Балчуг.
Дома росло снежным комом – опять то же самое, что воцарилось, казалось, навсегда.
– Что это такое, что с тобой? – как бы невзначай спросила Надежда Николаевна, окидывая тяжелым взглядом красные пятна на простыне.
– Месячные, – тоже невзначай соврала Женя и повернулась к стене; придя, она сразу легла, на нее навалилась слабость.
– А то я не понимаю! У тебя кровотечение, моя милая! – с ненавистью отчеканила она. И хочешь меня обмануть! Тонкая, противная краска, как и в прошлый раз, проступила у нее на щеках. – Мне тебя не капельки не жалко. Я не могу до тебя достучаться, так может, на собственной шкуре поймешь? – Женя вздрогнула, бабушка разговаривала с ней, как с чужой: – Как делать аборт, да еще подпольный… Тебе, оказывается, ничего не стоит убить собственного ребенка. Не будет у тебя детей, ты все для этого делаешь, не встретишь хорошего человека. Ты не выйдешь замуж, – выкинула она последний козырь, – так и пойдешь по рукам. Раз сделала, и пошло-поехало, понравилось. Что ты закрылась с головой? Неприятно меня слушать?
Женя тоже остервенела.
– Какое тебе дело? – Она скинула одеяло. – Какого – хорошего? Кого я приведу сюда? В эту крысиную нору? Ты, ты испортила мне всю жизнь, – распаляла она себя. – Нечего было сюда переезжать, мне бы упереться рогом. В четырнадцать лет разве я понимала, на что иду…
– Неблагодарная! – Бабушка вышагивала по комнате, закусив беломорину. – Я хотела, чтобы у тебя была отдельная комната, своя.
– Какая своя? – Женя тоже закурила. – С тобой? – Я не вечная, мне жить совершенно не хочется. Вчера стою в метро, на краю платформы, думаю: страшно броситься, трудно преодолеть страх.
Женя испугалась.
– Ты что такое говоришь?! Выбрось из головы! Она встала с дивана, прижала седую бабушкину голову, подстриженную под горшок, к своей выцветшей майке. – Ну хватит, ну не надо, успокаивала она старуху.
– Пообещай, пообещай мне, что будешь ночевать дома, не обманывать меня, обдумаешь свою жизнь.
«С ней нужно ангельское терпение», – а сама гладила ее по спине, успокаивала:
– Хорошо, хорошо, давай поговорим.
Надежда Николаевна села против нее, положила ей на колени руки, похожие на узловатые ветки.
– Женечка, пойми, – увещевала она внучку, – ты еще совсем молодая, у тебя всё впереди, ну не повезло, Костя с тобой плохо обошелся.
– Не тронь его! – встрепенулась Женя.
– Разве я что-то не так говорю? Но не стоит падать духом, будет еще много, много хорошего на твоем веку, вот увидишь (вспомнишь меня). Только надо измениться самой. Нельзя быть такой доступной, ты должна выбирать, идти по жизни с высоко поднятой головой…
Женя поморщилась, опять эти прописные истины, пустая риторика.
– Оставь! Я лучше посплю, приду в себя.
– Почему оставь? Ты стала грубой, нечуткой, когда с тобой добром говорят, не понимаешь. Ничего не осталось от тебя прежней.
– Ласковой козочки, пай-девочки, да?
Бабушка все бубнила свое, то открывала книгу, то откладывала ее. Предзакатный, тяжеловесный сон окутал Женю, без сюжета, опоясал ее кромкой прибоя, множеством серо-голубых глаз-медуз, соленым белым тестом песка; конструктор из подводных камней со дна, он светится, рябит перед глазами, и его невозможно собрать до конца, камешки, ракушки – всё поврозь и вместе, и так с начала времен, в распахнутом ветре, в распаханных волнах… Женя проснулась, выпила жидкий пустой чай и легла снова.
Бабушка спала скудно, засыпала трудно, ходила с папиросой по комнате, в сатиновой синей рубашке, ночью выходила на пустую кухню.
«Она считает меня своей собственностью, – Женя просыпалась от ее тяжелой поступи, – ан птичка вылетела на свободу», – но в ней зрело беспокойство.
– Перестань приносить свои белые порошки, – покрикивала Женя на мать, догадываясь, что она тащит откуда-то люминал.
– Не твое дело! – огрызалась Тамара. – Тебя не спросила!
В общем, все шло как по писаному, по отлаженному сценарию, только маячил вдали, отливая синевой, серп античной развязки.
3
Как-то утром в глазке зеленого почтового ящика Женя увидела смятый уголок яркой открытки. Неужели Илья? Или… Костя? Замерло сердце. На обороте открытки с кавказским видом Женя увидела, узнала уже чуть забытый почерк: «Женчик! Я отдыхаю в Анапе. Через три дня выезжаю в Москву. Очень хочу тебя увидеть. Буду ждать в воскресенье в два часа. Твой папа».
«Вот те ну! То знать не желал, бросил алиментами помогать, а сейчас очень хочет видеть. Ну да, смекнул, что я взрослая, по всем прикидам – заканчиваю учебу, самостоятельный человек». Женя вошла в комнату, сунула открытку под нос бабушке.
– Гляди, папаша объявился, зовет в гости. Мне чулки не на что купить, а он, как барин, в Анапе отдыхает.
– Да он копил целый год, небось во всем себе отказывал, – заступилась бабушка за Анатолия Алексеевича.
– Пойти или нет? – задала Женя почти риторический вопрос, глядя мимо нее.
– Решай сама. – Бабушка пожала плечами, но было видно, неуловимо, что она хочет, чтобы внучка увиделась с отцом.
«Да и не очень-то ее удивила отцова открытка», – подумалось Жене.
– Бросил меня совсем, ни капельки не помогал, не интересовался, а сейчас, когда прошло столько лет, вдруг вспомнил.
– Он же не я, он не мог помогать тебе бесконечно. С его-то зарплатой, а ведь надо и одеться, и на еду, он любит покупать книги.