Долгая жизнь камикадзе

Но и мост, легкая отсрочка, кончился. «Что там с бабушкой? Небось, обзвонила больницы?» – шевельнулось как-то нехорошо, даже почти безразлично. Когда она скрипнула входной заскорузлой дверью, Надежда Николаевна заполошно вылетела в коридор, сумасшедшие глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из морщинистых щек, рот мелко вздрагивал.

– Ты что со мной делаешь? Что вытворяешь? – Она схватила Женю за плечи, хриплый, срывающийся голос сотрясал ветхие стены коммуналки. Из двери выглянула сонная Тая в засаленной ночной рубашке, но это ее не остановило, не смутило. – Что себе позволяешь? Не ночевать дома! – Надежду Николаевну бросало то в жар, то в холод, блеклые щеки нехорошо разгорались. – Надавать бы тебе по первое число! Но я старая, ты со мной не считаешься.

– Может, дома поговорим? – сквозь зубы процедила Женя, она ожидала ссору, ругань, но не такого громогласного скандала.

– Где ты шлялась? – выскочила из своей комнатухи Тамара. – Посмотри на себя! Вся помятая, непричесанная.

Женя уже поняла, что от них двоих ей отбиться будет трудно.

– Ночевала в гостях, там не было телефона. – Она опустилась на еле живой венский стул, закурила.

– Перестань дымить! – взвизгнула Тамара. – От нее хватает, – она зло ткнула в мать.

– В каких это гостях? – жестко скривилась бабушка. – Что-то я не знаю. Надо было выйти, позвонить их автомата.

Как она могла выйти? Жаркое видение ночи накрыло Женю с головой.

– Ты ночевала… ты провела ночь с мужчиной, – каменно произнесла Надежда Николаевна.

– А то с кем же? С подругой что ли? – ехидничала Тамара, оглядывая в пятнистое зеркало свое припухшее лицо.

– Ну и что? – взорвалась Женя. – Я имею право на личную жизнь? Мне скоро двадцать два будет.

– Да, – притворно согласилась Надежда Николаевна, – но не блуд, не на разврат. Мне не нужна такая внучка. – Она махнула рукой, чтобы Тамара вышла, но та и не подумала. – Хочешь менять мужчин? Я тебе не позволю! – Она топнула ногой.

– Слышишь? Тогда убирайся отсюда! – выкрикнула Тамара.

– И пожалуйста – уйду! – Женя вскочила со стула, она безнадежно понимала, что так будет всегда, что уйти ей некуда.

– Ты что делаешь с бабушкой? Ей за семьдесят уже. Мы всю ночь звонили куда придется.

Надежда Николаевна грохнулась на диван и зарыдала.

– Я не смогу, я дальше не смогу так жить, – говорила она сквозь частые всхлипы.

Это доконало Женю окончательно. Бросать свою жизнь к ее ногам, плясать под ее дудку она не собиралась. Но как сделать так, чтобы бабушка смирилась с ее новой, независимой жизнью? До вечера, с перерывами на очередную папиросу, продолжались всхлипывания. Жене хотелось только одного – убежать из дома. «Долдонит одно и то же, как самой не надоест?» – мрачно думала она. И главным мотивом повторяющихся обвинений было: «Мне недолго осталось, почему ты не хочешь вести себя прилично, по-человечески? Мне незачем жить, я не могу смотреть, как ты катишься вниз». Острая жалость ненадолго просыпалась в Жене, но все равно она не поймет ее. Эта нелепая, властная, плаксивая старуха плохо увязывалась в ее сознании с доброй, светлоулыбчивой бабушкой, проводником и защитником в ее окаянном детстве, лишенном родительской любви.

– Женька-то с бабкой поцапалась, собачится, – хихикала толстая Клавдия с Надькой, – учится, учится, а все не впрок.

– Гуляет она, – Женя слышала за спиной яростный шепот, – один поматросил ее и бросил, бабкину неумеху.

– Да говорят, не женат, один раз здесь показался.

– А чего Тамарка злобится? Девка-то молодая, небось, сами такими были.

2

На другой день проработка, как на собрании сама собой приувяла, но Надежда Николаевна – это было принципиально – взяла с Жени обещание, поклясться ей было нечем, что она будет блюсти себя, не будет ночевать «в гостях». Женя понимала, сколь иллюзорно, лицемерно такое обещание, ясно, она не собиралась его выполнять, она знала, что его нарушит непременно и скоро.

Видя злую, оплывшую, как стеариновая свеча, Тамару, дома она ходила неряшливая, простоволосая, как и все в этой квартирке, Женя с трудом могла вообразить, что когда-то Тамара водила ее в консерваторию и они слушали «Времена года». Но это ведь было… Незадачливое детство откатилось в прошлое черным шаром. А какой был вечер, как тугое яблоко, когда они шли вдвоем с улицы Герцена после концерта. Женя вспомнила странную женщину, смотревшую на нее из окна; сейчас для нее словно не существовало тяжелых янтарных ветвей, природа ощерилась, стала колючей и злой. Болтающиеся на веревках простыни во дворе, пахнущие стиральной содой, разномастные безликие деревья, кажется, никогда и не были топольками, липами, забыли свои имена.

Через две недели Женя поняла, что беременна. Казалось, об этом уже знали облупленные стены корявого дома, в розовой гнойной сыпи, в подсолнечной шелухе, – темное подбрюшье Кремля, срамное место пролетарского размножения, деления амеб и медуз. Ее обжег легкий испуг, первым и единственным сдвоенным желанием было как можно раньше избавиться от ребенка и все по возможности устроить так, чтобы бабушка с ее щупальцами в мозгах не подкопалась. Женя сама удивилась, что ни намека на жалость не появилось в ее окостеневшей душе; ее «ребенок» никогда не будет прозябать в этом вонючем курятнике, хватит того, что она здесь распята на оцинкованной стиральной доске (как в гробу!) среди вездесущих тараканов и блевотины Надькиного мужа. Женя купила на почте конверт и написала Илье короткое письмо, он между делом сказал ей свой адрес. А вдруг… а вдруг он захочет оставить ребенка, мелькнула в голове сумасшедшая мысль.