Долгая жизнь камикадзе

Приехала из отпуска из Египта Костина двоюродная, сестра Валентина Светлана, крупная блондинка с колечками волос, падающими на загорелое лицо, ровесница Константина. Ее муж Валерий, военный атташе, молодцеватый брюнет в полосатой рубашке навыпуск, радушно принимал гостей, расцеловался со смущенной Женей, будто давно был с ней знаком. Они жили в большой отдельной квартире на первом этаже в сталинском доме на Новослободской, недалеко от Савеловского вокзала. Щедро накрытый стол, с орешками и сластями, благоухал восточными приправами, экзотическим жасминовым соусом. Детей услали к бабушке, чтобы не путались под ногами. Женя резала мелкими кусочками терпкое пахучее мясо, переживая, ту ли она взяла из тонких серебряных вилок с эмалевыми черенками. Валерий подливал ей кислого вина, тарелки обеденного сервиза сияли золотом и перламутром. «Едят как цари, – подумала Женя, – и откуда такое богатство?» А во главе круглого стола, на массивных резных ножках, в окружении расфуфыренных подруг восседала хозяйка в расшитом изумрудного цвета платье до пола.

– Сейчас, – почему-то лукаво поглядывая на Костю с Женей, рокотала Света мягким контральто, – в Каире пошла мода на смешанные браки, наши русские девчонки выходят замуж за египтян, у нас ведь учится много арабов, и что вы думаете? Я ни разу не встречала, чтоб эти молодые ребята взяли в дом вторую жену, а у них разрешено – до четырех. Наверно, наша советская жизнь на них так подействовала.

– Ахмед, не помнящий родства! – громко засмеялся Костя.

Света его поправила:

– Не вижу ничего смешного. Разве ты там был? – спросила с чувством превосходства.

– Президент Насер… мы с народом Египта почти братья.

Она укоризненно взглянула на мужа и Костю:

– Хватит хлестать водку! Женя, у меня для тебя что-то есть, припасено. – Она открыла ящик комода и достала алую, как мак, бархатистую кофточку с коротким рукавом. В Москве не носили ничего подобного. Женя сразу поняла, кофточка ей великовата. – Ничего, пополнеешь когда-нибудь.

– Ну что вы, спасибо, – она прижала к острым коленям целлофан с подарком.

– Это пустяки, – Светлана показала на белую золоченую дверь. – Пойди в спальню примерь, – снисходительно-ласково проговорила она.

Женя замерла на пороге воистину королевской спальни, уставилась на широченную кровать под розовым балдахином, переливающиеся воздушные шторы, наверно, только какой-нибудь Людовик так жил, как советский атташе. Когда она вернулась в гостиную, мужчины как раз поднимались из-за стола.

– Мы пойдем, покурим, – сказал Костя Жене, а вы тут поговорите по-бабски о тряпках, о камешках.

Покатился несмолкающий женский разговор, две Светины подруги, дамы средних лет, проявили большую осведомленность в фасонах платьев, в том, что носят и будут носить, Женя слушала безучастно под их косыми взглядами, ей не было интересно, она не могла им соответствовать. Света открыла большую шкатулку, на скатерть посыпались браслеты, серьги, неоправленные камни. Дамы дружно охнули.

– Что тебе нравится? – Света повернулась к Жене.

Та пожала плечами, что-то промямлила, ей не терпелось узнать, чем занят ее любимый. Извинилась, вышла в коридор, будто в туалет, там находилась еще одна маленькая комната, там была устроена курительная. В приоткрытую дверь Женя увидела мужчин, сидящих за низким столиком перед бутылкой коньяка, услышала голос Кости, лицо у него налилось тяжелой краснотой:

– У меня стоял, как зверь, всю ночь! – Он увидел Женю и грубо сказал: – Закрой дверь! Это не для твоих нежных ушей предназначено.

Она отскочила как ошпаренная, ей стало неприятно, мерзко. «Вот, оказывается, какой – ее любимый Костя!»

– Что ты всюду лезешь, подслушиваешь, подглядываешь за мной? Мало ли о чем болтают мужики, – напустился он на нее, когда они шли из гостей.

– Но твои безобразные откровения, я и не представляла…

– А что ты думаешь, – он рассердился уже не на шутку, – у меня до тебя никого не было? Мне осточертела твоя ревность!

– И любовь была? – словно не слышала Женя.

– И любовь, и просто так. Какое твое дело? – И понимая, что их взбаламученный разговор зашел уже далеко, переменил тему, отвернул обшлаг пиджака. – Смотри, какие часы! Хорошо иметь такую сестрицу. А ты, если бы не сплоховала, получила безделушку, а то всё эти сороки расхватали. Ладно, – сказал Костя примирительно, – в другой раз будешь умнее, не полезешь в бутылку.

Сам он, промозглыми зимними вечерами частенько прикладывался к графинчику, даже когда они оставались вдвоем, закусывал капусткой, хрустящим соленым огурчиком. Но тучи незримо нависали, подступало охлаждение – как теплое мороженое. Полубиблейский прилет голубки, треножник подсвечника, ронявшего медовый свет, да он теперь почти и не зажигался, – все струило странное мягкое отчуждение, намек на другую жизнь с ее антрактами и жесткими страстями… – некое пространство, коридор, где они с Костей только статично существовали, не развиваясь, не обретая новой плоти чувств. Женя трепетала, почти злилась, ощущая недоброе, но недоумения уже не было, как и вопросов. Костя бы ответил: «Не выдумывай». Примитивная стиральная машина скрипела и ухала филином в ванной. Обремененная постельным бельем, она то стрекотала, как вертолет, то со значением делала паузу, как в томном танго. «Ты нагнетаешь, тебе это кажется», – ответил бы Костя. Бывая изредка в «Праге», где все у них начиналось весной, Женя задерживала взгляд на бородатом швейцаре, в детстве она думала, что швейцары живут в Швейцарии, интересно, он тот же самый, что тогда приласкал их с Лерой, сказав – никакой я вам не дедушка. Что это было – сколько лет назад? Где теперь Лера, что с ней? «Заниматься надо, – говорил Костя, – на носу зимняя сессия», – и ей казалось, что он даже радуется, когда она вечерами бывала в МГУ. Она любила его, как раньше, может, еще мучительней, и если бы он сказал одно только слово, но он не говорил.