Долгая жизнь камикадзе

Как-то в середине марта она забрела на Кузнецкий, почти бесцельно, как в юности, привлеченная плакатами в окнах; что была за выставка, она сейчас не помнила, да это и неважно. Да, графика прибалтийских художников, в черно-белых тонах, как пожилая дама с чашкой кофе. Она бегло прошла первый зал, ни на чем не остановив взгляд, а во втором – сразу у колонны увидела Костю с Людой, оживленно спорящих. На Люде были замшевые сапоги, наверно, сорокового размера, она ведь на машине, не замочит ног, но и это было абсолютно неважно. Костя заметил ее и большими шагами направился к Жене.

– Как поживаешь? – дежурно спросил с высоты своего роста.

Женя залилась румянцем.

– А ты? – выдавила из себя встречный вопрос.

Константин неловко молчал, потом спросил как бы невзначай:

– Тебе деньги еще нужны?

– Что? – Женя сразу не врубилась в смысл вопроса.

– Деньги, которые я тебе посылаю, – пояснил Костя.

– Нет, нет, – встрепенулась Женя, – я обойдусь. – Хотя за душой у нее не было ни гроша, пишущая машинка почти не выручала, а на бабушкину пенсию прожить было невозможно.

– Ну хорошо, – с минуту подумав, сказал Костя, окинув ее равнодушным взглядом, как неблизкую знакомую, попрощался.

Женя почти выбежала в раздевалку, потом на улицу под хлесткую капель. «Так вот из-за чего он меня прогнал, ясно… наверно, недалеко и свадьба. Тогда зачем все было? Со мной… чтоб подразнить, проверить Люду? Или что-то другое?» Нет, долгий роман с Людой не увенчался браком. Женя не знала, что Костя женится через пять лет, почувствовав «звонок», на своем враче, после первого инфаркта.

16

Женя теперь не бросалась опрометью на телефонные звонки, она понимала, что это бесполезно, и была приятно удивлена, даже обрадовалась, когда вдруг позвонил Виктор.

– Что ж ты пропала, сколько можно? – спросил он, словно зная обо всем. – Мы с Василисой тебя ждем.

С волнением Женя подошла к знакомому дому на Масловке, нажала новый звонок, посвистывающий, как соловей. С порога ее обдал запах теплого пирога, Виктор и Василиса в цветастом фартуке, как заправская хозяйка, оба встретили ее в тесной прихожей, заставленной стеллажами. Объятья и поцелуи были такими искренними, естественными, словно не прошел год, а намедни они виделись здесь, среди Василисиных эскизов, прикрытых мокрыми тряпками. Василиса сняла фартук, разлила в высокие бокалы красное вино из темной бутыли с толстой домашней пробкой – из Грузии друзья привезли, Виктор выпил рюмку водки, похрустывая пирогом. Время как бы замерло, прикорнуло золотой бабочкой на картине Сомова. Виктор с Василисой (два «В», столь милых Жениному сердцу) не были собирателями, но немногие холсты, висевшие у них, были подлинниками.

Бухнули ударом старые настенные часы. «Как я могла полузабыть их, не приходить, не звонить? – терзала себя Женя. – Они же три года назад приютили, обласкали, и после Кости, они не переменились ко мне, нет, кажется, нет».

– Ну рассказывай, – сказал Виктор, переходя на чай.

Василиса налила ей в чашку свежей заварки, и Женя, прерываясь только для того, чтобы глотнуть вина, живописала им почти все – их первые с Костей дни, закарпатскую поездку, не скрыла про аборт.

– Это ты абсолютно зря уступила ему, – прервала ее сбивчивую, пылкую речь Василиса. – Вот у нас нет детей, и что хорошего?

– Я не могла не послушаться, я с первой нашей встречи так полюбила его, что для меня больше никто не существовал, вы спрашиваете, почему я не приходила к вам? Это была нечеловеческая любовь.

– Что ж тут непонятного? – Виктор пристально посмотрел на нее.

– Можно я закурю? Вы мне позволите?

Хозяева переглянулись.

– Тоже у него научилась? – Виктор достал из ящика рабочего стола непочатую пачку. – Когда мы встретились тогда, ну за столиком в Доме художника, я понял, что ничего путного не выйдет, скоро все закончится у вас. Кетов (как странно он назвал Костю по фамилии) – большущий эгоист, гребет только под себя.

– Но чем, чем я его не устраивала? – выкрикнула Женя. – Я почти на двадцать лет моложе.

– И что? – спокойно парировал Виктор. – Как раз именно это… он совсем не так бескорыстен, твой Костя. Рано или поздно ему пришлось бы содержать тебя и ребенка, а это не входило в его планы. Он посчитал, что лучшие годы отнял у него лагерь, и хотел стабильности. Потом, наущения теток: она тебе не подходит.

– Он же взрослый человек! – возмутилась Женя, совсем как бабушка. – Слушать их…

– Как сказать, – было видно, что Василиса по-женски сострадает ей, – как сказать… – повторила она задумчиво. – Вода и камень точит.

– Что и говорить, как он поступил с тобой, он же тебя выгнал. Мог бы, как взрослый человек, все взвесить, а он не задумывался – куда кривая вывезет! – Виктор затянулся сигаретой. – Опять-таки, Людмила ему изрядно надоела, а тут молодая, свежая – отдушина.

Жене показалось, что Виктор осуждает ее.

– Наверно, Костя любит Люду.

– Не думаю, – Виктор поморщился, – это был служебный роман, ведь Константин не всегда ходил в художниках, три года он проработал у нее художественным редактором. Она вывела его в графику, дает денежные заказы, а так, если прикинуть, Кетов ничем не блещет, в общем…

– Но как же? – не вытерпела Женя, она вспомнила «Дон Кихота» и другое.

– Тоже мне, Доре нашелся! Ты уж ко мне прислушайся, – и чтобы подвести черту под неприятным разговором, Виктор проговорил в ранних сумерках, наполнявших комнату таинственной синевой: – Самое лучшее для тебя, Женечка, будет, если ты постараешься выкинуть его из головы и сделаешь это как можно раньше. Я не снимаю с себя вины – познакомил, кто знал, что все так обернется? Тебе надо отвлечься, обновить себя, и я предлагаю пойти со мной к Анатолию Звереву, хоть посмотришь, какие бывают художники.

Зверев, Зверев, ясно, она слышала эту фамилию, наверное, не раз, про его необыкновенные холсты, глухое пьянство… Мало ли чем наградит молва. Но сейчас она радостно согласилась.

– Конечно, пойдем!

А по дороге домой, на свой мрачный, покрытый, как саваном, копотью МОГЭСа Балчуг, вспомнила брюзжание Виктора, может, он просто завидует Косте, его успехам? Да, она каждой молекулой души ощущала, чувствовала, что не может не думать о Косте, не проживать с ним жизнь, которая не состоялась, и, наверное, это надолго, если не навсегда.

17