Страница 149 из 300
– Что говорил он? – вспыхнула Женя.
– Он выслушал меня очень спокойно, не перебивая, видно, остыл и подумал хорошенько.
– И что? – подскочила на стуле Женя.
Надежда Николаевна тяжко вздохнула.
– Он сказал, ничего не вернешь, не склеишь разбитую посуду. Что характер у тебя вполне сформировался, препаршивый, вздорный характер.
– Так сказал? – горестно воскликнула Женя.
– Да. Тут я последний аргумент привела: ты практически росла без родителей, отцу мало было до тебя дела, мать – пустое место, что ты для меня всё на свете и я хочу видеть тебя счастливой. Значит, не подействовало…
– Скорее, наоборот, решил – я из черт-те какой семьи! Меня никто не воспитывал! Удружила ты! Для этого не стоило ехать, – наливалась злостью Женя.
– Женечка, послушай меня, – Надежда Николаевна прижала ее к груди. – Насильно мил не будешь. Прошло у него к тебе, так я поняла. Конечно, быстро что-то. Женечка, не идеализируй его, конечно, вы не пара, ему сорок, а тебе сколько? Совсем ничего. Когда человек в его возрасте так безответственен и эгоистичен… Почему он не хотел, чтобы ты оставила ребенка? Категорически! Как он на тебя надавил, что бросит. А в конце концов что получилось?
– Да я люблю его! Я так никого не полюблю! – выкрикнула Женя, задыхаясь. – Я ему уже все простила. Без него у меня не будет никакой жизни!
– Глупости, еще какая будет жизнь, ты только потерпи, думай головой. Вспомни, как хорошо мы жили с тобой, душа в душу, и сейчас так будет, и никто нам не нужен…
Женя содрогнулась – нет, это не были слова утешения, бабушке действительно никто не был нужен подле внучки, которую она так ненормально, беззаветно любила. И ужас безысходности холодом полоснул Женю.
15
Рассеялась ночь, и настал день, похожий на покойника, зашевелившегося под белым саваном. Сейчас, в своем несусветном маршруте на пустыре, опоясавшем ее тело клешней каната, щупальцами спрута, который не выпустит отсюда, Женя так ясно увидела те первые месяцы своей горестной жизни – после разрыва с Костей. Она все еще бросалась на каждый телефонный звонок в коридоре, потом перестала…
Как-то вышла из дома, доплелась до табачного ларька, ноги в ботинках из искусственной кожи разъезжались на гололеде, и купила пачку «Фильтра» под целлофановой пленкой. Зашла за кубик табачной будки, спички гасли одна за другой, наконец получилось, и она, кашляя, затянулась сигаретой. Дома ей захотелось повторить, бабушка, гробя глаза, штопала, зашивала вручную какое-то носильное барахло. Почуяв непривычный ароматный дымок, она вскинулась в продавленном кресле, еще не веря.
– Ты что, закурила?
– Нет, я хлещу из горла водку! – с вызовом ответила Женя.
– И это не за горами! – Бабушка горестно махнула рукой, выронила цыганскую иглу с большим ушком. – Перестань, слышишь? У тебя будут желтые зубы, прокуренные легкие, ты еще совсем молодая.
– Ты сказала, что закурила после смерти деда, вот и во мне все умерло.
– Брось! Впереди у тебя большая интересная жизнь. Углубись в учебу, ты можешь получить хорошее образование, не все сводится к мужчинам, вспомни язык, пойди в английскую группу.
– Лучше закури, чем жужжать над ухом, – Женя протянула ей «Фильтр».
Бабушка опасливо вытащила сигарету, задымила на пару с внучкой.
– Какие вкусные, – сказала она как о конфете.
– А то! Не чета твоей вони.
С того дня она уже не поругивала Женю, а тихо ворчала, как старая добрая собака; церемонно, благодарно выкуривала одну-две сигареты, и становилось ясно, что не так уж она привязана к своему привычному «Северу», только многолетняя, беспардонная нужда вынуждала Надежду Николаевну тянуть жесткие желтоватые папиросы, курить сигареты для нее означало сорить деньгами. Иногда Женя для пущего шика щелкала перед ее носом бензиновой зажигалкой, купленной на последние деньги.
Довольно скоро Константин напомнил о себе денежным переводом. Женя в странной эйфории раскладывала на столе замурзанные бумажки, принесенные почтальоном, как будто это были те самые купюрки, что держал в руках Костя. Да… конечно, нет, но она сохранит, как засушенный цветок картонный корешок от перевода с его крупными уверенными буквами. «Что можно позволить себе на пятьдесят рублей? – сетовала, но подспудно, как-то нехорошо укоряла Надежда Николаевна. – Кошке на молочко. Ничего, – и она обрадовалась, что внучка впервые за месяц улыбнулась. – Ничего, на сигареты хватит».
– Что? Твой хахаль поматросил и бросил? – подковырнула Женю Надька.
Та еле сдержалась, чтоб не залепить ей по уху, сказала себе: терпи, терпи, теперь они тебя постоянно будут жрать без соли – есть повод. Какие же они все одинаковые! Костина Манюня, крыса бесхвостая, и в каждом забытом богом уголке, и в Москве одно и то же.
Выходя на улицу, она старалась не видеть теток с жабьими ртами, рассевшихся на скамейках, плыла в своих мыслях, будто видела зубцы града небесного Замоскворецкого. Углубляясь в извивы потаенных переулков, Женя горько кривила рот, усмехаясь своим мыслям, думала: прилетает ли Стешка к Косте на заметенный снегом карниз высокого эркера, гладит ли он ее перышки, отогревает под вельветом пижамы, кормит из ладони хлебом? Выходит, он любил Степаниду больше, чем ее, ни разу не прогнал.
Раз, направляясь к табачному киоску, она увидела молодого стройного мужчину в хорошем пальто и штиблетах. Она, конечно, не узнала в нем Ковалева-Корчагина из паровика, тарахтевшего на юг. Несколько часов в тамбуре за увлекательной беседой, и это ничем не кончилось, как она тогда сожалела. За сигаретами он вышел из новенькой машины, поставленной у здания суда, где после развода делил дочь с такой же молодой элегантной дамой.
Между тем разгоралась весна, словно пойманная разноцветными детскими стеклышками, капель беззастенчиво падала большими слитками на непокрытые людские головы, стучала дятлом по ожившим стволам; бульвары, вспененные бордюрами снега, пахли вызывающе резко, как духи, налитые в старый флакон. Утлая лодчонка Жениной жизни должна была захлебнуться, как дырявый ботинок в луже, но нет, выплыла серой уточкой, жадно глотала воздух, теплый, словно свежая выпечка.