Долгая жизнь камикадзе

Сам он, промозглыми зимними вечерами частенько прикладывался к графинчику, даже когда они оставались вдвоем, закусывал капусткой, хрустящим соленым огурчиком. Но тучи незримо нависали, подступало охлаждение – как теплое мороженое. Полубиблейский прилет голубки, треножник подсвечника, ронявшего медовый свет, да он теперь почти и не зажигался, – все струило странное мягкое отчуждение, намек на другую жизнь с ее антрактами и жесткими страстями… – некое пространство, коридор, где они с Костей только статично существовали, не развиваясь, не обретая новой плоти чувств. Женя трепетала, почти злилась, ощущая недоброе, но недоумения уже не было, как и вопросов. Костя бы ответил: «Не выдумывай». Примитивная стиральная машина скрипела и ухала филином в ванной. Обремененная постельным бельем, она то стрекотала, как вертолет, то со значением делала паузу, как в томном танго. «Ты нагнетаешь, тебе это кажется», – ответил бы Костя. Бывая изредка в «Праге», где все у них начиналось весной, Женя задерживала взгляд на бородатом швейцаре, в детстве она думала, что швейцары живут в Швейцарии, интересно, он тот же самый, что тогда приласкал их с Лерой, сказав – никакой я вам не дедушка. Что это было – сколько лет назад? Где теперь Лера, что с ней? «Заниматься надо, – говорил Костя, – на носу зимняя сессия», – и ей казалось, что он даже радуется, когда она вечерами бывала в МГУ. Она любила его, как раньше, может, еще мучительней, и если бы он сказал одно только слово, но он не говорил.

А московская зима разворачивала между тем свою сессию, оттепели сменялись морозами, Москву так запорошило, серый уютный сугробик казался выросшим Микки Маусом. И в первый раз Женя себя чувствовала вне природы, вне всего, в каком-то вакууме, как ростки в оранжерее под пленкой; сырая копоть повисала на проводах, а потом снова шел снег, как белый мавр. В конце декабря в Москве выпал месячный норматив снега и даже больше того, предновогодняя столица выглядывала из огромного сыпучего окопа, слух резала жужжащая, навязчивая мелодия танцующего ветра. И прощание со старым годом, и встреча нового распались, развалились, почти стерлись из Жениной памяти, их поглотили развернувшиеся немногим позже события, стряхнули, как смятые игрушки с желтого скелета обмишурившейся елки. Скулящая память сохранила незначащие детали: новогодняя ночь, наверное, была веселой и хмельной, впрочем, достаточно рядовой; еловый веер раскрылся в новой квартире, которую получила семья Юршовых, гости поздравляли с новосельем, тащили незамысловатые подарки, из черного ящика магнитофона разносился входивший в моду чарльстон, стол ломился от выпивки и закусок. Жене запомнилось, как Костя заметил ей – платье у нее коротковато, чуть закрывает колени, как танцевала с ним какой-то медленный танец и его потная ладонь тяжело легла на ее гибкую спину, задрожавшую в тихом блаженстве. Возвращались домой враскачку, Костя снова выговаривал ей, что она многовато пьет, мешает крепкое и сухое. Дома он с угловатой галантностью раздел ее, снял чулки, ночь была без пьяной страстности, нежно обволакивала ее. «Как же я все-таки его люблю, сильнее, крепче, чем весной», – было последней мыслью в провал черного лифта, где у каждого свои сны. Наутро баловались винишком, Костя прихватил бутылку из гостей. Женя озиралась по сторонам:

– Хоть бы сосновая ветка с шишками…

– А зачем? – парировал Костя, закуривая. – Мы же танцевали при елке, ты ведь не маленькая.

– Еще будет старый Новый год, – мечтательно произнесла Женя.

Она купила большую коробку конфет, отнесла ее бабушке, но та уехала к подруге, пришлось оставить толстой Клавдии, чтобы передала. Хотела позвонить – поздравить Виктора с Василисой, но что-то остановило ее, хотя она и корила себя.

Через неделю, под Рождество, Костя сказал:

– Я поеду навестить вдову моего лагерного друга, – и выразительно посмотрел на Женю. «Ясно, один!» – Она живет за городом, я, наверно, останусь ночевать.

Женя не произнесла ни слова. Она слонялась из угла в угол большой комнаты, когда за ним захлопнулась входная дверь. Ей было так тяжело, так одиноко, что даже не терзали смутные догадки. На днях звонила Люда, поздравляла с Новым годом. Да будь что будет! Она ничего не в силах изменить, он первая скрипка в их дуэте, а она едва слышная слабенькая свистулька. Так было всегда, но он ее любил, думалось ей, и она этого не замечала. «Хорошо бы съездить к бабушке, но где взять силы? Съездить и остаться у нее до утра. Но зачем усугублять их разлад с Костей? Да и разлада, собственно, нет. Подумаешь, уехал! Он же предупредил». Но чувство нависшей беды не отпускало ее. Костя явился пьяный, поздно ночью.

– Ну, как ты без меня? – пробормотал. – Скучала, тосковала?

– О чем?

Будто не понял. Принес из коридора раскладушку, разделся, лег. Сипло захрапел. Ей, которой все в нем было дорого и приятно, стало не по себе. Какой холодной, даже чужой оказалась старая тахта без него. «Ведь я настолько его моложе, ведь это он должен опасаться за меня». Она встала и, шлепая босыми ступнями по паркету, взяла пачку его сигарет, чиркнула спичкой. От первой же затяжки громко закашлялась, он ничего не почувствовал, не услышал сквозь крепкий сон. Женя снова легла, надо было доглодать эту ночь. Утром, увидев недокуренную сигарету в пепельнице, Константин притворно возмутился:

– Я же запретил тебе, ты что, забыла? – И, видя ее, потерянную, добавил уже мягче: – Не держи в голове. Я подумал: что я, пьянющий, завалюсь с тобой в постель, от меня же разило, как от винной бочки.

Женя хотела сказать: «Я тебя и трезвого, и пьяного – всякого люблю», но вместо этого выдавила банальное:

– Не надо было так напиваться.

– Если бы знал, где споткнешься…

«Где он споткнулся, или так, для красного словца?»

– Ты же заночевать там хотел, верно?

– А тебе не нравится, что я вернулся? Ну и ну, тебе не угодишь.

Где-то к обеду все утихло, Женя сварила пельмени. Костя отодвинул тарелку.

– Хоть бы стопку налила, так не проглотишь!

А назавтра все и случилось. Костя сидел за рабочим столом, Женя вытирала пыль с его альбомов, когда под дверью раздался голос Макарьихи.

– Тазик с бельем в ванной выставила, а мне – козой прыгать через него? – Потом она шушукалась с Берушей. Скрипучий голос загнусавил снова: – А я тебе говорю, выскоблилась она. Весь дом знает! Тунеядка, захребетница. – И дальше полное ассорти: – Думаешь, он на тебе женится? Дудки! Приблудилась, лахудра?