Страница 116 из 300
– Жаль, ты читаешь со словарем, у меня есть клевый его роман, «Фиеста» называется.
– О чем, хоть, скажи, – заинтересовалась Женя. – Сиеста – это когда днем спят в жару?
Лерка громко расхохоталась:
– Да, да, там спят в одной постели тетя с дядей… еще как спят! Фи-е-ста – произнесла она по слогам, – праздник сердца!
Сидя на лавочке в каком-то пустынном сквере, Лера открыла папочку с золотым тиснением и показала дивные цветные (!) фотографии: вот она мчится с горы на лыжах, то играет с рыжим, в масть ее волосам, сенбернаром.
– А это мой френд, она вынула фото мальчика, почти юноши с большими темными глазами и безукоризненной стрижкой.
Женя задумчиво вертела фото.
– А ты с ним целовалась?
– И не только, – спокойно ответила Лера.
– Врешь! – Женя подумала, что с таким красавцем и она бы согласилась не только целоваться и сладкие мурашки пробежали по спине.
– А что мне врать? Мы ж там не в отстойнике живем, как здесь, свобода.
– Ты его любишь? – приставала Женя с расспросами.
– Как сказать? Будущее покажет. – И опять полная раскованность в словах, в интонации. – Понимаешь, в нашей среде пары составляются чуть ли не в детстве.
– Подумаешь, короли!
– Короли не короли, а положение обязывает. А вообще-то посольство, торгпредство – яма с ужами.
– Почему?
– Да потому что змеи они, а кусать друг друга боятся, держатся за место под солнцем.
Лера появилась в ее жизни, когда Женю неудержимо, как в детстве, тянуло шататься, бродить по Москве, и ничто не могло удержать ее дома – ни увещевания бабушки, что надо готовиться к выпускным экзаменам, ни купленный ею в долг маломерок-телевизор КВН с линзой, наполненной дистиллированной водой; попробуй удержи в силках птичку о семнадцати годах! И неизменно Женю тянуло на Арбат, тогда еще он не делился на Старый и Новый, в капилляры изогнутых переулков с домами русского модерна, где еще попадались неспешные старушки в шляпках с вуалетками и черных пальто в талию, с маленькими ридикюлями. И наступившая юность обжигала предчувствием, что здесь с ней что-то произойдет волнующее, может быть самое главное в жизни.
Теперь вечерние прогулки по Арбату, где и люди были не такие угрюмые, и магазины с хорошим запахом, и дома красивые, степенные, а не замухрышки, Женя совершала вместе с Лерой. Однажды они видели раскрасневшегося, подвыпившего Хрущева в черном ЗИМе, мчавшем из центра и почему-то сбавившем скорость, в окружении лимузинов зловещей охраны.
– Вот и кукурузника повидали, – довольно сказала Лера и, когда сняли оцепление, предложила зайти в ресторан «Прага».
Женя заколебалась.
– У меня денег нет, – призналась, потупившись.
– Не бойся, я заплачу, – сказала Лера, как что-то само собой разумеющееся, ей нравилась скромная преданность подруги, как оказалось, совсем неглупой.
Женя вспомнила, как в детстве обедала в кафе на Сретенке с бабушкой и Тамарой, а потом, еще раз, была в кафе-мороженом на улице Горького. Они просидели в «Праге» больше часа, ели очень вкусные салаты, пирожные, Лера заказала два коктейля с соломинкой и кружком апельсина на дне. Потом рассчитались и направились к раздевалке. Когда пожилой юркий гардеробщик подавал Жене ее пальтишко, она радостно сказала:
– Спасибо, дедушка.
– За спасибо не работаем и никакой я вам не дедушка, – ответствовал старичок.
Валерка засмеялась и погладила рублем крючковатую ладонь.
Вскоре после зимних каникул Лера сообщила Жене как ни в чем не бывало:
– Я скоро уеду, получу аттестат и отбуду с предками.
– В Канаду? – с замирающим сердцем спросила Женя, еще не веря в возможность скорой разлуки.
– Не знаю, пока нет ясности. Куда отца направят, он же выбирать не может, человек подневольный, что ты думаешь, мы как сыр в масле катаемся?
– Не жалко уезжать? – Женя надеялась, что Лера будет говорить, как не хочется расставаться с ней, закадычной подругой.
– Что тебе сказать? Конечно, жалко, а с другой стороны – какие здесь перспективы?
– А если не в Ванкувер, как же твой, – Женя поперхнулась, – бойфренд?
– Другой кто-нибудь найдется, – спокойно ответила Лера, словно гордясь своей независимостью.
– Но… ты говорила, это серьезно, как – другой? Ведь браки заключаются на небесах.
– На каких это еще небесах? – прыснула Лера и щелкнула ее по лбу. – Что же, там сидит бородатый дядька-бог, чешет себе яйца и что-то решает?
Жене не импонировало полное безбожие Леры и даже вульгарность, но она смолчала.
Лера побывала у нее дома, в их коммуналке на Балчуге. Воспитанная бабушкой в том духе, что не надо стесняться бедности, важно богатство духовное, а не материальный достаток, в нем-то и кроется нечто постыдное, Женя радушно приняла подругу. Валерка с охотой уплетала бабушкины пирожки с капустой. Женя пошла ее проводить, и они гуляли по Озерковской набережной, иногда останавливаясь, чтобы постоять над мутной, пупырчатой водой. Труба МОГЭСа дымила, как большой пароход. Кто знает, может, это их последняя или предпоследняя прогулка? Привыкшая к неуклюжим бедняцким сборам разного скарба, Женя думала, что Лерина семья, по крайней мере, месяц будет собираться.
– Не грусти, – говорила бабушка, когда она вернулась домой, – пусть себе уезжает, не велика потеря. Пустенькая девица, а какая самоуверенность! А эти бриллианты! – сказала она о крошечных, похожих на две блестящие капли сережках на винтах в Лериных ушах.
– Так они же совсем маленькие! – защищала подругу Женя.
– Все равно, в таком возрасте! Потом, она лгунья, Женя, говорит, мать у нее врач, а после, видно, забыла и призналась, что ветеринар.
– А ветеринар разве не врач? Разве ты не любишь собак, лошадей? Надо же их кому-то лечить.
– Но согласись, это другой уровень.
– А какой у вас уровень? – Женя разозлилась. – Скучные, как спицы, плоские, как пеналы, и ты, и Тамара, и отец. Вам в голову не приходит, что можно как-то изменить, улучшить жизнь, например, больше зарабатывать. Так нет, вы свыклись, это существование, а не жизнь.
– Как я могла ее изменить? – Возмущенное лицо Надежды Николаевны плавало в клубах табачного дыма. – Когда ты у меня на руках, надо было ставить тебя на ноги. Значит, тебя на богатеньких потянуло?
Так впервые в их обиходе возникла эта ехидная фраза, часто всплывавшая просто так, без повода.
9