Страница 115 из 300
– Я бы сказал, куда надо катиться тебе!
Отец побагровел, пирожки, завернутые в газету, упали на пол.
Сейчас Женя не могла вспоминать об этом без улыбки.
Часто она шла из читальни под проливным дождем, его не мог усмирить зонтик, и Женя чувствовала себя совершенно счастливой, березой, наполненной весенней влагой, щепкой из забора, садовой дорожкой, неповторимо и прекрасно вросшей в этот черт-те какой родной ей город, похожий на кошку, вылакавшую еще не все молоко, город, который еще удивит и ошарашит многих.
Как это бывает в обвально наступившей юности, она неожиданно и остро подумала о неизбежности собственной смерти. Какой она будет? Подумала без страха, как о знакомой.
8
В шестнадцать лет Женя расцвела, и не той скороспелой красотой растения-однолетки, о котором через год все забыли; тело, не обремененное гимнастикой, постройнело, сутуловатая спина выпрямилась, появилась осанка, лицо предвещало долгое не увядание, нечто большее, чем красота, являло известное благородство, породу. Слегка нависавшие, как зашитые карманы, щеки разгладились, губы стали пухловатые, налились молодым соком, глаза чистого орехового цвета обрели блеск под пушистыми ресницами.
– Ты у нас в роду самая красивая, – улыбалась бабушка.
– Мне бы еще приодеться чуть-чуть, цены бы мне не было, – посмеивалась Женя, поглядывая на пишущую машинку, на которой ничего не сошьешь, разве какие-нибудь заметки.
– Важна не одежда, а духовное содержание, – говорила Надежда Николаевна. – Если ты будешь богата душой, непременно встретишь хорошего человека, – повторяла она постоянную присказку.
– Значит, если у меня будет хорошая одежда, обувь, меня, Золушку, никто не заметит? – злилась Женя.
Как платье с валенками, обида неимущих, бедных поколений, разночинцы с их ложным демократизмом.
В новой, третьей по счету школе, возле Театрального музея, всё было ни шатко ни валко. Главное событие – класс стал смешанным, их объединили с мальчиками. Мальчишек, нескладных, чубастых, в плохо выглаженной форме, было поменьше, чем девочек, но они вовсе не были нарасхват, занятые непонятно чем, какими-то железяками, радиоприемниками, говорящие скороговоркой противными ломающимися голосами. На редких вечерах, когда включали радиолу, они жались у стенки, не приглашали их танцевать. Один посмел, Мишка Воронов, подошел к училке, резко кивнул головой, как механический болванчик, и хотел положить руку ей на талию. Это было воспринято как неслыханная дерзость, даже хотели вызвать родителей.
Прошло несколько месяцев, и отчуждение подтаяло, начались совместные походы в кино, на каток в Парк Горького, но пацаны не умели или стеснялись кататься в паре с девочками, царапая лед «норвежками» и «гагами». Горе-хоккеисты!
Бабушка связала ей крючком белый берет и рукавички. Женю манила морозная даль катка, журавлиные шеи изогнутых фонарей, веселая музыка, но она не чувствовала в себе уверенности, спортивного огонька, и некому было его вселить, не квелому же Мишке («где твоя улыбка?»), который исправно списывал у нее контрольные и вдруг взял да пригласил на каток. Но он, Мишка, о котором после школы она ни разу не подумала, запомнился ей не этим. Отправленный родителями летом в спортивный лагерь, он прислал ей письмо, так себе письмецо, ничего особенного – про то да сё: как бегают стометровку, а вечером поют под гитару у костра. Но Женя увидела конверт на столе неуклюже заклеенным, явно его вскрывали. «Бабушкиных рук дело, но зачем?» Надежда Николаевна замялась: «Хотела узнать, что за мальчик тебе пишет, а что такого? – покраснела она. – Чай, не чужие, внучка». – «Ну да, кофе-какао! Как ты смеешь читать мои письма? – колюче вцепилась она в бабушку, понимая, что зря вразумляет – все повторится. – Я, в конце концов, имею право на личную жизнь!» В сердцах она не ответила ни в чем не повинному Воронову, и он обиделся. В начале учебного года, осенью, он демонстративно стал крутить с другой одноклассницей и остался не в накладе – снова было у кого списывать. Женю это ничуть не задело, у нее появилась близкая подруга. Как сладостно сознавать, что с одиночеством покончено.
Лера Орликова, высокая, худощавая рыжуха, вытянутым длинным лицом похожая на колли, появилась у них в десятом классе не первого сентября, а с некоторым опозданием, говорили, прямо из Канады прибыла, отец у нее работал там в торгпредстве, а теперь некоторое время проведет в Москве. Так непохожая на других, острая на язык, в платье из шерстяного джерси, Лера сразу привлекала внимание. Она свободно говорила по-английски и не посещала уроки по языку. Это не мешало ей высмеивать недовольно хмыкавшую англичанку: «Чему она может вас научить? С таким произношением ее бы даже в паб не взяли». – «Куда-куда?» – «В пивную – по-вашему. Раскудахтались!» Так Лера провела черту между собой и остальными.
Как-то на уроке по внеклассному чтению, классная руководительница, вертлявая особа, постоянно строившая глазки родителям учеников, спросила Леру, кто ее любимый литературный герой? «Остап Бендер», – не задумываясь ответила Орликова. «Но почему же?» – недоумевала учительница. – Такой отрицательный персонаж, жулик, аферист, пробы негде ставить…» – «Не соглашусь, – парировала Лера, как равная, – он умный, находчивый, презирает дураков, недобитков разных вроде Кисы, а какое чувство юмора! Знаете, даже в английском переводе смешно». Растерянная учительница, боясь, что разговор зайдет не в ту степь, коротко сказала: «Садись», – и вызвала другую ученицу. Она злилась и завидовала, особенно Лериной матери, которая появилась в школе в такой красивой и легкой дубленке, которая не могла идти ни в какое сравнение с ее кроличьим полушубком и даже с тяжелой ондатровой шубой директорши.
После урока Женя потянула Леру за локоть.
– Садись, будешь со мной сидеть!
– Это еще надо заслужить! – фыркнула Лера Орликова. – Ехал грека через реку.
На следующий день, никого не спросив, а здесь на все надо было спрашивать разрешение, она подхватила портфельчик и пересела за Женину парту.
– Можешь называть меня Валеркой, – улыбаясь во весь рот, объявила она на перемене. – Я хотела родиться парнем, да вот не вышло.
– Как же ты хотела, если тебя не было на свете?
– Почему не было, я витала в воздухе, как стрекоза и хотела…
Это она, бесшабашная Валерка, рассказывала Жене о Хемингуэе, называя его сокращенно Хемом, тогда у нас еще не выходили его книги, какой это классный писатель, охотник, путешественник, одна борода чего стоит!