Долгая жизнь камикадзе

Часть вторая

Любовь в нелетную погоду

Это лес моего сердца…

Луи Арагон

1

Всю жизнь человек может прожить в тщете, не сделать ничего позитивного, полезного, чтобы не сказать скверного, но медленно и незаметно для себя он будет расти, как побег бамбука, как дикая слива в горах, он будет разрушать, чтобы создать в себе новую сущность, и вот уже он не червь, не гусеница, а хрупкая куколка, а потом – вспорх крыльев за бумажной перегородкой и… жизнь обретает новый воздушный смысл.

Световой туннель в посмертье, в его первые мгновения подобен американским горкам, изматывающим душу. Юсио не видел его в океанской пучине, куда был исторгнут земной жизнью, он ничего не видел. Юсио был

земноводным

человеком, чудом спасшимся непонятно по чьей воле, чтобы попасть в застенок жесткой желтовато-серой плазмы, которая не выпустит его!

Смерть Юсио была как приглашение на танец, который он должен был станцевать в одиночку. Дарованная ему новая жизнь казалась теперь не наградой, а наказанием (только за что? за невыполненный воинский долг?), кармическим узлом, который нельзя было распутать без помощи высших сил.

Он ощущал себя гноящейся раной на стволе поваленного дерева – в ней копался слепень величиной с ласточку. Окружающий его мир был исполнен жестокого, невнятного для него смысла; угловатый и неуклюжий, словно вырубленный топором, он был лишен пластики и красоты. Юсио, подобно многим японцам, пытался сочинять хокку и танка, чтобы запечатлеть его необычность, но стихи, лишенные мелодии, получались такими безнадежно мрачными, что хоть в петлю лезь.

Вырвав однажды поломанным гребнем большой клок седых волос, он больше не смотрелся в осколок зеркала. Недавно он похоронил свою состарившуюся собаку; вряд ли прошло больше года, когда из хижины выбежал ему навстречу большой лохматый щенок.

Юсио, казалось, питался прожитым временем и поэтому не испытывал голода. В хижине не было туши и кисточки, и он писал на обмякшем картоне обломком карандаша, чтобы окончательно не забыть письмо в глухой первобытной жизни. Иероглифы рассыпались, как засохшие насекомые под его тяжелой рукой: вот муравей тащит свою нехитрую ношу, однокрылая птица, поваленный куст… Если смотреть на все через увеличительное стекло, возникает враждебный, пугающий мир. Юсио стало не по себе, оттого что это был не его почерк – а другого, неизвестного ему человека. Больше Юсио не повторял свои опыты письма – о какой каллиграфии можно говорить, если в его распоряжении был только обломок карандаша и кусок картона?

Единственное, что скрашивало сумрачную жизнь, облегчало «муравьиную ношу», давало какую-то иллюзорную перспективу, надежду, так это то, что Йокио с сыном-подростком практически перебралась к нему. Мужчина и женщина – два силуэта на опавшей листве, два выкормыша небывалой, невероятной судьбы. Почему она окончательно не покинула ветхий разваливающийся домик у извилистой, петляющей тропинки? Она отнекивалась или молчала, были вопросы, на которые Йокио не хотела отвечать; лесной шиповник с густым, томящим ароматом не расстается с шипами даже в бурную пору цветенья, пунцовые лепестки мнимо прикрывают их, эти маленькие штыки, его охрану.

В этот безветренный день, похожий на все другие, Юсио в состоянии тревожного покоя, словно обещавшего что-то, прошел короткий путь от хижины до берега и расположился на песке, равнодушно поглядывая на стекловидную морскую гладь, не отмеченную хоть каким-нибудь суденышком или рыбацкой лодкой. Два равнодушия – океана и человека скрестились, как два затупившихся меча.

Вдруг неожиданно раздался громкий всплеск, похожий на шум моторки, и, поглаживая карликовые волны, как головы детей, из морских складок сначала высунулся до пояса, а потом вылез в полный рост на песок подводный человек, под два метра, и неловко зашлепал ластами ног в направлении Юсио. Его длинные костистые руки тоже заканчивались маленькими мощными ластами, с которыми Подводный легко управлялся. Проворным для такой орясины и даже театральным жестом, как снимают на сцене шляпу с пером, он скинул с головы скафандр, увенчанный короткой трубкой, из-под него рассыпались черные водоросли волос, и Юсио, для которого радость встречи с кем-то живым, разумным сменилась оцепенением, с холодным ужасом узрел – у страшноватого пришельца черты лица имелись только на одной половине, пленка века нависала над единственным глазом цвета вороненой стали, а вторая половина была стертой, гладкой, светилась тусклыми камешками, как крупными каплями пота. Несколько мгновений подводный пришелец топтался на песке, стряхивая с себя струйки воды. «Да, он будет пострашнее местных выродков-рыб». Это сравнение было вполне правомочным: его кожа была покрыта мелкой чешуей, по бокам тела кудрявилось кружево плавников, а спина заканчивалась крупным увесистым хвостом. Скорее всего, из-за наличия хвоста Подводный так и простоял весь их некороткий разговор, ведь невозможно представить сидящую рыбу!

– Я пришел за тобой, – произнес он, прямо глядя Юсио в глаза своим единственным оком, схожим с гнездом маленькой птицы.

– Кто ты такой? – наконец выдавил из себя Юсио.

– Плохо же ты встречаешь гостей, лейтенант Юсио, – дребезжащим голосом проговорил пришелец, было понятно, что японский для него – выученный язык.

– Откуда ты знаешь мое имя? Звание?

Подводный щелкнул на груди чем-то похожим на молнию – значит, под чешуйчатым облачением у него было какое-то устройство? – извлек «из-за пазухи» коробочку с экраном.

– Почему ты думаешь, что мои подручные не разузнали о тебе, не находились вблизи эсминца, когда загорелся твой самолетик и ты плюхнулся в океан, так и не выполнив свой долг, свое предназначение? – Он обнажил редкие рыбьи зубы, смех у него был неприятный.

Подводный попал в самую болевую точку, Юсио залился уже позабытой краской стыда.

– Но я погиб на посту как воин, за Японию.

– Ты очень хотел жить, изведать жизнь в полном объеме, – как ни в чем не бывало, продолжал незваный гость. – Ты рухнул в расщелину времени и попал в параллельный мир.

– Куда… попал? – не понял Юсио.

– В один из параллельных миров, которых великое множество во Вселенной, – терпеливо, как нерадивому школьнику разъяснял Подводный. – Здесь все не так, как ты привык видеть. Время скошено, смотри, ты был совсем молодым, а сейчас ты стремительно меняешься, скоро состаришься, прежде чем совсем исчезнуть, – загадочно добавил он и снова ухмыльнулся своим извилистым ртом.