Легкий сборник

Они оба замолчали. Он взял со стола две карты – девушку на луне и белого всадника, положил их рядом.

– Он ей мешает, – сказал Шизик, постучав грязным ногтем сначала по всаднику, потом по голой. – Предаст ее в любой момент.

– Почему? – не удержав любопытства, спросила Юлия.

– А ты сама уже все сказала: не выгодно. Люди так носятся с предательством – он меня предал, ах-ах-ах. А на самом деле предательство – это утрата выгоды, и всего. Пока выгодно, он с тобой. Перестает быть выгодно – уходит. И вот совсем другие перспективы. – Шизик потянулся за картой с пажом, втиснул ее между всадником и голой девушкой. – Вот она, силища, которую ты сливаешь в помойное ведро. – Он пересчитал копья. – Десять копий, мама дорогая! Дорого бы я дал за то, чтобы вытянуть такую карту.

– А деда Мишу вы убили? – спросила Юлия.

Шизик примолк. Со стороны Нивы грянул тяжелый раскат. «Грады», – подумал Шизик. Легло со стороны речки. Шизик прикинул точнее где. Возле лебедей, которых, по словам местных, запустил на воду лет пять назад один фермер, удачно продавший в каком-то году урожай. Там же было место встреч всех влюбленных. Два, три, четыре, пять – легло еще четыре «Града». Наступила тишина, которую скоро снова заполнили птицы и мухи.

Юлия смотрела на него не сводя глаз, будто загипнотизированная, и он вдруг заметил, что над пшеничными ее волосами образовалась дымка редкого золотого света. Такая же вилась над тюльпанами, над белёными кирпичами и над холмом земли. В этой дымке глаза Юлии стали синими, словно вырезанными из того куска неба, на которое вчера смотрел Шизик после убийства. Она вся преобразилась. Сцепившись, как два оголенных провода, редкий весенний свет и сама ее молодость породили электрическую вспышку такой красоты, что Шизик был ослеплен. Во второй раз за день он подумал о том, как хорошо жить в деревне.

– Жив твой дед, – буркнул он. – Отдыхает в комендатуре.

– А что он сделал? – спросила Юлия.

– Лгал.

Она склонила голову набок. Приоткрыв молодой влажный рот, слушала, как жужжат мухи, внедряясь в рыхлый холмик, слушала сосредоточенно, словно те могли рассказать ей, что там, под землей.

– А тапки там зачем положены? – спросила Юлия требовательно, словно почуяла над Шизиком власть.

– Да разулся вчера тут один, – негромко ответил он.

– А карты ты где взял?

– Слушай, ты реально меня больше никогда не увидишь, – с грустью проговорил Шизик, – а я мог бы тебе помочь. Но тебя в такой важный момент интересует только, где я карты взял. Считай, что они – трофей.

– Отпусти меня. – Юлия повернулась к нему.

Шизик собрал со стола карты.

– Иди, – сказал он и показал на калитку. – Сама зашла, я тебя не звал. Просто увидел и захотел помочь. Думал посмотреть твою четвертую карту. Она скажет о твоем будущем всё. Но не хочешь, так иди.

Шизик отвернулся и стал смотреть на сливу. Все-таки удивительно крупными цветами цвело это тоненькое деревце.

Юлия осталась сидеть. Шизик видел, как она едва заметно качается из стороны в сторону, ей хочется и уйти, и остаться. Подождав еще, он протянул ей колоду. Она аккуратно достала из нее карту и положила на стол.

– Туз мечей, – присвистнул от восхищения Шизик. – Вот это чепухонь… Ты достала символ власти. Тебе дана власть, выходящая за границы власти земной. Знаешь, что это такое?

Юлия затрясла головой.

– Земная власть – это примерно как убить человека. Или не убить. Всего лишь. Человек может многое сделать для того, чтобы его убили. А может не сделать ничего. Это все земное. Но то, что дано тебе, сильнее власти убивать. Какого хрена ты достала эту карту? – Шизик с долгой тоской посмотрел на нее. – Какого хрена? Ты особенная.

Из ее глаз потекла синева, и Шизику показалось, что он пьет из запретной чашки матери, пьет, пьет и не может остановиться. Весь нескладный, с неделю уже не мытый, он подался вперед и грелся в этой женской ласке, не знающей ни границ, ни родов, ни племен и не имеющей земных пределов. Миг набирал силу и мог повернуть туда, где между мужчиной и женщиной возникает неразрывная связь на всю жизнь. А мог затухнуть, едва вспыхнув, как короткое замыкание, и потом смутно напоминать о себе особым светом, колющим копьем душу в конце апреля.

– Сегодня я плохо спал, – сказал Шизик, собирая со стола карты и складывая их в коробку. – Надо лечь. Иди домой.

Юлия взглянула на него удивленно. Посидела еще, чего-то ждала. Шизик молчал. Нерешительно встала, пошла к калитке.

– Стой! – окликнул он ее, когда она поравнялась со сливой.

Юлия обернулась.

– А знаешь, какова цена лжи? – спросил он. – Ложь – дьявол. Будешь врать, ничего у тебя не получится.

Калитка скрипнула. Закрылась. Шизик встал, прошелся по двору. Потрогал гроздь цветов сливы. Он вдруг заметил, что те потеряли плотность жизни. Это было лишь легкое касание тлена, идущего из гвоздя, и сложно было в этот самый момент отличить смерть от бурного цветения жизни. Но завтра цветы уже завянут.

Шизик мог бы поспорить, что те прилеты у речки были по их бэтээрам. Лживая все-таки русская тварь. Шизик сжал винтовку и взлетел на чердак, с которого прекрасно просматривалась дорога.