Страница 2 из 66
Глава 1
– Герцогская дочь, госпожа Альфина! Вы приговариваетесь к казни через обезглавливание!
– Хэй! Пум-приветик!
[1]
[Ономатопея (яп. ぽ～ん) – имитирует легкий внезапный звук, часто ассоциируемый с чем-то падающим или появляющимся, подобно «пуф» в русском языке. В данном контексте ぽ～ん – приветствие (よろしくぽ～ん).]
– …Что?
До боли знакомая сцена суда.
Альфина произнесла это на глазах у блистательных аристократов, собравшихся посмотреть на казнь. Первый принц империи – Лайонэтто Лайон – бросил на нее холодный взгляд. Когда-то этот мужчина был ее женихом. Его голубые глаза, пленяющие сердца юных дам по всей стране, теперь устремились на Альфину в кандалах.
– Ты стоишь на пороге смерти. Осознаешь ли ты, в каком положении находишься?
– О, еще как осознаю. Лучше любого из присутствующих.
«Это ведь девяносто девятый раз, когда меня приговаривают. Тут уж волей-неволей привыкнешь, не правда ли?» – усмехнулась про себя Альфина.
Арест по ложному обвинению, выдвинутому Святой, разорванная помолвка… и вот уже в девяносто девятый раз она приговорена к смертной казни. Жизнь снова и снова отматывалась назад, вынуждая ее переживать одну и ту же сцену.
«Первые тридцать раз или около того я еще надеялась выжить и испробовала все возможное. Пыталась сбежать и, расправив шторы, словно белка-летяга, прыгнула с вершины башни, где меня держали взаперти. Упала с криком „А-а-а!“ и разбилась. Или, например, выкрала боевого коня из конюшни и всю ночь мчалась к границе, однако меня сбросило с седла, и с воплем „Хья-я-я!“ я погибла. Но было весело.
На двадцать седьмой раз устроила настоящий переполох на месте казни. Тогда замок на кандалах оказался сломан, и я с легкостью сняла их и попыталась сбежать буквально за миг до того, как меня должны были уложить на гильотину. Отобрала серебряный посох у лысого министра, который упал в обморок с пеной у рта, и учинила драку, как какая-нибудь разбойница. Да что там! Пнула гроб, приготовленный для меня, со словами: „Прочь с дороги!“ Но это было уже слишком. Позже я подумала: „Может, моя помолвка была бы расторгнута даже без появления Святой?“
Что бы я ни делала, сколько бы ни билась, меня все равно ждало одно: смерть. До пятидесятого раза я еще плакала и убивалась, и теперь все это кажется таким далеким. Пришлось смириться. Наверное, такова моя судьба.
После семидесятого раза я увлеклась игрой: как сделать эту, казалось бы, трагическую сцену казни забавной? Было бы здорово хоть раз заставить этих знатных зрителей покатиться со смеху. Если не вытворить что-то подобное, можно помереть от скуки!
Кстати, в прошлый раз я выдала: „Прыг-скок, привет!“ – и подмигнула для пущего эффекта. В результате моя и без того больная матушка рухнула в обморок. Так что на этот раз я решила слегка умерить пыл. Задумка была такова: обыграть этот „пум“ с тем звуком, с которым у меня полетит голова. Однако его высочество, кажется, юмора не оценил. Не скажу, что он плохой человек, но я совсем не понимаю, что у него на уме».
Альфина смотрела на мужчину, который когда-то был ее однокурсником в академии и по совместительству женихом. Золотистые волосы сияли на фоне фарфорово-белой кожи. Холодные, словно лед, голубые глаза таили в себе какую-то опасность. Стройное, изящное тело напоминало церемониальную рапиру
[2]
[В оригинале упомянута レイピア (яп.), церемониальная рапира, символизирующая изящество и остроту.]
– не зря его прозвали Золотым Драгоценным Клинком. Если бы он улыбнулся, пусть и едва заметно, сама богиня красоты Дитэ
[3]
[Имя ディーテ (яп.) отсылает к богине красоты – вероятно, аналогу Афродиты.]
залилась бы румянцем.
Лайонэтто ни на мгновение не смягчил выражения своего белоснежного лица. Даже Альфина, знавшая его еще со времен учебы в академии, могла вспомнить лишь один случай, когда он ей улыбнулся. Люди за спиной называли его Хладнокровным Принцем, но казалось, что по отношению к ней он был особенно холоден.
Может, бремя будущего правителя великой империи Лайон вынуждает его быть таким отстраненным? Или он просто так сильно ее недолюбливает?
– Несмотря на то что ты находилась в статусе моей невесты,– сказал он,– движимая ревностью, ты вступила в сговор с принцем соседнего государства и попыталась навредить Святой, ниспосланной великим богом Дзэносом
[4]
[Термин 大神ゼノス (яп.) обозначает великого бога, центрального во Вселенной. Вероятно, отсылка к греческому богу Зевсу.]
. Искупи свои грехи смертью.
Она могла бы сказать: «Я ни в чем не виновата!» – но это бесполезно, она уже не раз в этом убеждалась. Ровно год назад в стране появилась Святая – Дэбонэя Луа Лайтмист, посланница великого бога. Хрупкая красавица с волосами, будто сотканными из золотого тумана. Стройность сочеталась с пышными формами, магия света – с редким красноречием. Она покоряла сердца мужчин по всей стране. Ее удочерил граф Лайтмист, один из самых влиятельных аристократов, и на балах она сияла так, что даже сердце принца Лайонэтто оказалось у ее ног.
Чем больше люди обожали Святую, тем сильнее ненавидели Альфину. Имперские подданные наперебой твердили:
– С одной стороны – скромная и прелестная Святая, с другой – грубая и лишенная обаяния дочь герцога.
– Эта белокурая Святая рядом с очаровательным золотоволосым принцем – самая подходящая кандидатура на роль императрицы.
– А той дерзкой и язвительной особе не место рядом с будущим императором!
«Да-да, знаю, я грубая и ужасная. Простите великодушно! Ну конечно, обаяния мне не занимать, правда? Я сама лучше всех понимаю: во мне нет ни капли женственности. Хотела бы я быть другой, но у меня не выходит».
Два года назад, когда принц отправился на север усмирять варваров, все было так же. Тогда девушки преподносили изысканные дары:
– Я дарю его высочеству букет гладиумов, выращенных нашим садовником. Это цветок победы!
– Это деликатес, приготовленный по моему приказу нашим шеф-поваром. Умоляю, примите!
После всех этих милых и заботливых жестов Альфина вручила ему… деревянный кулон с медвежонком, который вырезала сама.
– Говорят, северные варвары почитают медведя как божество гор, так что, может, они будут к вам снисходительны! – громко сказала она, вызвав смешки юных леди и неодобрительные взгляды знатных господ.
«Хороший ведь был медвежонок, такой милый…»