Страница 7 из 103
У нее были длинные темные волосы, как у матери, и зеленые глаза отца. Халани сидела на плечах папы, и камера запечатлела именно тот миг, когда все они смеялись. Снимок был сделан за день до того, как Генезис стал пригоден для жизни, – и за неделю до их смерти.
Когда завершилось строительство огромного купола, защищавшего последний наземный город от смертельной радиации, многие радовались этому удивительному достижению инженерии. Но лишь до тех пор, пока не увидели тела погибших. Возводить купол вокруг Генезиса Совет Аполлона принудил заключенных Брадерхельма, и они все до единого умерли от радиации. Их бездыханные тела везли в морг прямо по улицам.
И Халани до сих пор помнила ту вонь.
Запах горелой плоти, словно ее расплавили в горшке, был таким невыносимым, что даже взрослые крепкие мужчины в ужасе падали на колени.
Протестующие собрались на площади Аполлона, выражая свое несогласие с решением Совета, но вооруженные отряды быстро подавили восстание. Тела валялись прямо на земле, и среди них были и ее родители, жестоко убитые режимом Аполлона.
Халани тогда исполнилось всего восемь лет.
Она ничего не ела целую неделю. Просто сидела перед дверями, ожидая, что родители вот-вот вернутся и заключат ее в теплые объятия. Обеспокоенная соседка пришла проведать ее и обнаружила, что крошечная, изможденная девочка лежит на полу, уставившись на вход.
В ожидании. В надежде.
Потому что не понимала, каково это – просыпаться и не видеть их рядом. Никто больше не поцелует ее и не напомнит убраться в комнате, не утрет слезы, когда ей страшно, не позаботится о ней во время болезни и не попрощается.
Родители так и не вернулись за ней – и никогда не вернутся. Иногда Халани ненавидела их за это.
Но возможно, нельзя возненавидеть того, кого не любил.
Краем глаза Халани заметила, как из крошечной щели в каменной стене выбрался огромный таракан. Он пошевелил усиками и пополз по полу. Она наморщила лоб, когда существо проскочило мимо куска черного мела размером с половину ее мизинца.
Прошли часы, прежде чем Халани пошевелилась. Медленно, словно тело весило тысячу фунтов, она протянула руку и взяла мелок. Потом подняла взгляд на каменные стены, исписанные черными черточками.
Ей даже не пришлось их пересчитывать, чтобы понять: тот, кто жил в камере до нее, долго не продержался. Халани крепче сжала мелок. Она тоже могла что-то оставить после себя. Малейшую частицу тепла, чтобы следующий заключенный знал, что она когда-то была жива.
Халани в последний раз взглянула на родителей, потом перевернула фотографию и положила ее на каменный пол. Возможно, поэзия не должна была приносить несчастья. Подобным сокрушительным трагедиям не место в этом мире, но таковой была ее правда. И теперь, когда она лишилась имени, у нее остался лишь голос.
Ее дрожащие пальцы скользили по чистому месту на камне, пока она обнажала душу перед пустотой.
Ты же помнишь,
Так ведь?
Оживленный шепот среди тьмы,
Когда несокрушимою надеждой
И светом жизни наши были полны.
Ты же чувствуешь,
Так ведь?
Как все рухнуло в бездну тогда,
Когда вместо желаний и мечтаний
Пришла пустота.
Ты же слышишь,
Так ведь?
Снова то молчание,
Что всяких криков слышней;
И сердец угасание.
Ты же понимаешь,
Так ведь?
Придя в этот мир, не избежишь ты потерь:
Иль прими поражение, слез не жалея,
Или смерти одежды с улыбкой примерь.