Страница 50 из 103
16
Оставь cколы и трещины в скульптуре моей. Запечатлей неудачи во всей их уродливой красоте
Следующие несколько недель превратились в мучительную рутину, и Халани даже стала сомневаться в здравости собственного рассудка. И не один раз. Такеши отказывался от тренировок, в ее нынешнем состоянии она была слишком слаба.
Это его точные слова.
Он не давал ей спуску. Доводил до такого состояния, что ходьба причиняла боль, как при агонии, а тихое дыхание превращалось в отчаянные вздохи в надежде на передышку.
У Халани болело все, включая мышцы, о существовании которых она и не догадывалась. Такеши был удовлетворен тренировкой, после которой Халани падала на пол, словно мокрая тряпка. Только тогда он проявлял милосердие и объявлял, что на сегодня с нее хватит.
На его бесстрастном лице не отражалось эмоций, но в глубине души Халани знала, что ему нравится ее мучить. Ублюдок. И должно быть, она и сама была сумасшедшей, раз продолжала возвращаться в зал.
Сегодня был один из тех дней, когда ей казалось, что руки отвалятся от любого лишнего движения. Она не смогла поднять камень среднего размера, чтобы положить его в тачку, и с болезненным стоном принялась разминать забитые трицепсы.
Ну же, тряпки. Соберитесь, черт побери.
– Ничто так не кричит об одиночестве, как необходимость делать массаж самому себе. – Дерек взял камень вместо нее.
Халани закатила глаза и смахнула со лба пот.
– Мы в тюрьме, Дерек. Неужели ты сам так не делаешь?
– О, еще как делаю. – Дерек пожал плечами с легкой усмешкой. – Когда никто не видит.
Халани поморщилась.
– Мерзость. – Она продолжила работу, поднимая камни поменьше. Если остановится, то стража заметит. А ей и так было достаточно больно. Такеши был непревзойденным специалистом в причинении боли.
Дерек наклонил голову.
– Капитан Стил все еще назначает тебя на работы в туннелях?
Свое отсутствие Халани объяснила Серин, Дереку и Адану тем, что Такеши поймал ее, когда она пыталась украсть обезболивающие из медицинского блока. И в наказание она получила дополнительные смены в туннелях и порку каждый день во время перерыва. Это была единственная история, которая звучала правдоподобно.
Она кивнула в ответ, но тут за спиной послышался неуверенный голос:
– Заключенная триста семнадцать?
Халани обернулась и увидела нового стражника, смотрящего на нее сверху вниз. Он был совсем молодым – с детским лицом, лысой головой и такими светло-карими глазами, что казались почти желтыми.
– Да? – Она нахмурилась.
Молодой стражник выпрямился еще больше.
– Ты идешь со мной.
У Халани перехватило дыхание. Неужели кто-то узнал о тренировках с Такеши? Неужели ее сейчас отправят на поверхность? Никогда еще охрана не забирала ее с утренней смены.
Она знала, чего ожидать. Те же битвы и преграды, которые поджидали в прошлой жизни. Все то, что можно преодолеть. Но истинный ужас таился в неизвестности.
Халани сглотнула и кивнула, понимая, что у нее нет другого выбора, кроме как последовать за стражником. Он повел ее прочь из туннеля, и Халани напоследок оглянулась на Дерека, который смотрел на нее широко раскрытыми глазами.
– Куда мы идем? – спросила Халани.
Молодой стражник не ответил, и в воздухе между ними повисла тишина. Халани шла следом за ним по холодным, тускло освещенным коридорам, не успевая разобраться в собственных мыслях.
Ее желудок скрутило, когда они на лифте поднялись на несколько уровней и оказались у неприметной металлической двери. Стражник трижды постучался.
– Войдите! – послышался хриплый мужской голос.
Стражник отошел в сторону.
– Начальник тюрьмы сейчас тебя примет.
Глаза Халани чуть не вылезли из орбит. Она никогда раньше не встречала Начальника тюрьмы Брадерхельма.
Дрожь пробежала по ее телу, и она с опаской посмотрела на молодого стражника, но тот избегал зрительного контакта. Лишь прижал оружие к груди и застыл у двери.
– Заходи, – приказал он.
Дыши. Просто дыши.
Халани на мгновение зажмурилась и открыла дверь. Громкий скрип возвестил о ее приходе, а она вошла в старинную комнату, которая в четыре раза превосходила по размеру ее холодную камеру. У горящего камина сидел грузный мужчина в поношенном костюме.
У Начальника тюрьмы были черные закрученные усы, а гладко зачесанные назад волосы лоснились от геля. Он поднял взгляд от электронного планшета и посмотрел на Халани.
– А, триста семнадцатая. Проходи.
Халани сделала неуверенный шаг и вздрогнула оттого, что стражник захлопнул дверь за спиной, оставив ее наедине с Начальником тюрьмы.
Она осторожно огляделась в поисках любого оружия, которым могла бы воспользоваться. Но здесь ничего не было – даже ручки. В тускло освещенной комнате стояли лишь черный мраморный стол, шкаф из темного красного дерева и два потрепанных кресла у большого камина. На полу в центре был расстелен золотистый ковер.
– Здесь только ты и я, триста семнадцатая. Пожалуйста, присаживайся. – Начальник указал на красное кресло напротив.
Халани подошла ближе, перебирая пальцами. Начальник отложил планшет и внимательно посмотрел на нее. Когда она села, он поставил локти на подлокотники и сцепил ладони в замок перед лицом.
Халани теребила ткань робы под его изучающим взглядом, отчаянно желая сбежать. Она ждала, когда он заговорит, и внутренне готовилась услышать плохие новости. Так она всегда морально настраивалась, ожидая наихудшего исхода.
– Ну что, как тебе живется в стенах Брадерхельма? – после небольшой паузы поинтересовался Начальник.
Вопрос застал ее врасплох, и Халани нахмурила брови. От его спокойной вежливости у нее участился пульс, и она почувствовала себя так, словно ее заманивали в тщательно расставленную ловушку.
– Э-э, очень хорошо, сэр. – Халани сглотнула.
Он усмехнулся, прикрыв рот рукой, и сказал:
– Не советую мне врать.
У Халани на лбу выступил пот, и она нервно поерзала. Ей совершенно не понравилось, как сверкнули проницательные глаза Начальника, словно он постепенно загонял ее в клетку, выискивая ответы на незаданные вопросы. В его взгляде таилось множество тайн, а Халани не знала ни одной из них.
– Не хватает красок, – ответила она. Ее сердце колотилось, словно она шла по полю, усеянному острыми иглами.
Начальник тюрьмы склонил голову, прикрывая рукой часть лица так, что понять его выражение стало невозможным.