Страница 3 из 8
1. Иванов день
На Иванов день ночи короткие и теплые.
Когда солнце сваливалось за частокол еловых верхушек, в деревне тушились и затаптывались все огни, кроме лампадки в маленькой деревянной церковке. Но и этого огонька не было видно, потому что деревенский церковник отец Агафангел считал, что, хоть праздник и христианский, празднуют-то его по-язычески. И сердито закрывал ставенки церкви, стоявшей в самом что ни на есть правильном месте, на вершине холма.
Затем посреди деревеньки в специальную колоду с выдолбленной лункой ставили бревно, наматывали на него пеньковую веревку, и два крепких мужика таскали ее, как пилу, в разные стороны. До пота, до одышки, до тех пор, пока из лунки, в которой крутилось бревно, не закуривался тонкий голубой дымок.
Сидящий тут же на корточках Нестор, мальчонка лет двенадцати, большими внимательными глазами следил за бревном, подкладывал к лунке сухой мох с шелковистой берёстой и старательно вздувал пламя.
Как только показывался первый лепесток огня, к нему со всех сторон тянулись пучки соломы, лучинки, факелы, куски берёсты, хворостины. И каждый на свой лад, с благоговением перед неустаревающим чудом приговаривал:
– Чистый огонь!
– Чистый огонь!
– Чистый огонь!..
Вспыхивали десятки огней и разносились во все стороны. Кто-то нес свой огонек в горшке с углями, чтобы утром растопить печь. Кто-то зажигал в избе лучину. Кто-то разводил большой костер, который выстреливал в звездное небо высоким ярким пламенем.
Мальчишки горящими хворостинами чертили в воздухе круги и змейки.
А пока мужики и парни возились с огнем, молодые девки плели венки из луговых цветов и пускали их по воде.
Когда разгорелось и стало разваливаться костерище, парни начинали с разбегу прыгать через огонь, горделиво поглаживая после прыжка опаленные усы и бороды.
А когда пламя становилось пониже, осмеливались прыгать и девки. Потом прыгали парами…
Затем и дети с визгом и гиканьем, закрыв от ужаса глаза, повторяли подвиги взрослых.
После парни откуда-то прикатывали большое тележное колесо и долго и тщательно, обмениваясь шутками-прибаутками, мазали его густой смолой. Подожгли и под громкие вопли пустили вниз с холма.
И пока колесо катилось и исчезало в туманной прогалине, все провожали его восторженными взглядами, испытывая какой-то необъяснимый, невероятный душевный подъем.
А тем временем на луга и поля спускался густой ночной туман и покрывал травы обжигающей росой.
Молодые девки, воровато оглядываясь, исчезали куда-то по одной. Бесшумно, словно тени, пробирались они на прибрежные луга, где стояла еще не скошенная, высокая, в пояс, трава, и, быстро скинув одежду, катались в чем мать родила по студеной росе.
Одна из девушек, Анна, выбрала себе укромное местечко между кустами и уже подхватила было подол сарафана, как внезапно раздалось жуткое уханье филина. Мелко крестясь от страха, Анна присела и скрылась в низком тумане, но вскоре ее голова настороженно вынырнула из серой пелены.
Филин снова заухал. Анна поняла, в чем дело, и облегченно улыбнулась. Выпрямилась во весь рост, взялась за подол и решительно скинула с себя сарафан.
Потом, медленно опустившись на колени и широко раскинув руки, ладонями собрала росу с травы. Закрыв глаза, омыла ею лицо. При этом шептала про себя:
– Окунусь в росу, заберу красу… Окунусь в росу, заберу красу…
Повалилась в траву и каталась, растирая росу ладонями по всему телу и беспрестанно шепча, как заклинание, как молитву:
– Окунусь в росу, заберу красу…
Не видела она, как из-за соседнего куста за ней неотрывно следят чьи-то горящие глаза.
А разгоряченные парни вымазали еще одно колесо, побольше, смолой, опять подожгли его и покатили вниз с холма, туда, где крутой берег приводил к невидимой сверху реке.
Двое самых резвых и ловких бежали рядом с горящим колесом и длинными рогатинами направляли его бег, не давая упасть.
Анна, уже завершив колдовской ритуал, искала в высокой траве свою одежду, и тут из-за ближайшего куста к ней метнулась чья-то тень. Девушка вскрикнула, отпрянула, но, вглядевшись, успокоилась; губы ее тронула насмешливая улыбка.
К ней неспешно приближался огромный двуногий козел с острыми рогами. Но было что-то жутковатое в его безмолвном приближении, и мгновение спустя улыбка сползла с ее лица. Глаза удивленно округлились, потом в них мелькнул страх, и она, вскрикнув еще раз, в ужасе бросилась бежать.
Огненное колесо катилось с горы, освещая мир причудливыми таинственными бликами. Вслед ему раздавались ликующие выкрики и смех.
Но Анна, обезумевшая от страха, ничего этого не видела и не слышала. Она бежала по грудь в густом тумане, подгоняемая сзади звуками частого сиплого дыхания.
Веселые ловкие парни снова и снова подталкивали рогатинами огненное колесо. Но вот оно взлетело в воздух, а затейники остались на берегу, прислушиваясь, как шипит упавшая в реку древесина.
Анна бежала, выбиваясь из сил. Босые ноги кровоточили, но она не обращала на это внимания. Черная козлиная тень неумолимо настигала ее.
Она не заметила края глубокого оврага, заполненного туманом, и, рухнув туда, покатилась по крутому склону. Зацепившись за какую-то ветку, оборвалась и повисла нитка бирюзовых бус.
Преследователь нырнул в прореху разорванного тумана вслед за ней. Нагнал он девушку на самом дне оврага, навалился, зажал, притиснул к земле и, сдернув с головы маску, стал покрывать ее щеки, губы, шею, грудь поцелуями… Вернее, даже не поцелуями, а звериными укусами, оставлявшими кровавые следы…
Анна закричала, но тяжелая широкая ладонь закрыла ей рот.
А сельчане тем временем уже увлеклись новой забавой.
Кружились в веселом хороводе парни и девушки, не выпускали из круга незадачливого паренька, вновь и вновь пытавшегося вырваться наружу.
Козлиная голова валялась на траве.
Рядом, тяжело дыша, лежал на недвижимой девушке неузнаваемый в темноте то ли человек, то ли зверь.
Откинутая рука Анны, судорожно сжимавшая выдранную вместе с землей траву, медленно и безвольно разжалась…