Страница 63 из 72
Загадочна душа твоя, женщина.
..Чтобы аккуратно снять рамы, отогнув гвозди, черенка от ложки было более чем достаточно. Во дворе караулили собаки, но Никита Степаныч еще в прошлый раз нас чин-чином представил друг другу, а для собак хозяйский допуск строка давности не имел. Раз команду не отменили, значит этот — свой.
Ну а перемахнуть через забор, используя полено из дровяника, и вовсе было делом минуты.
Я оказался на улице и первое, что почти ударило по ушам — тишина. Не та, что бывает глубокой ночью, когда мир спит мертвым сном, а та, предрассветная, зыбкая, когда ночь уже выдохлась, а утро еще не родилось. Воздух висел тяжелый, сырой, и каждый звук в нем тонул, как в вате.
Ближние звуки я различал отчетливо: тихий «хлюп» луже под ногами — я наступил неловко, и звук пошел негромкий, как шепот. Где-то за спиной, во дворе, обеспокоенно вздохнула дворняга — та, рыжая, с бельмом на левом глазу — но не залаяла. Помнила.
С запада, от вокзала, донеслось протяжное «у-у-у» — маневровый паровоз, должно быть, гонял состав по путям. Звук был призрачный, словно его принесло не ветром, а самой землей через подошвы сапог. А еще дальше, почти на пределе слышимости, бил колокол. Три удара. Или четыре? Я не стал считать. Важно было другое: до рассвета оставалось не больше часа, а то и меньше — по тому, как нехотя серело небо.
Визуально улица представляла собой две линии глухих заборов, кое-где с просветами — там, где купцы побогаче ставили кованые решетки. Фонарей на этом отрезке не было вовсе, только мутное пятно от чьего-то окна на углу, занавешенного ситцем, пробивалось на мостовую желтоватым, больным светом. Глаза привыкли быстро: вон столб, вон водосточная труба, вон чья-то пролетка спит на оглоблях. Извозчика рядом нет, значит, бросил на ночь.
Запахи. Поначалу — только ночная пресность, да тяжелый потный дух от собственной одежды. Но едва я сделал несколько шагов, и обретенная свобода словно выбила пробки из ноздрей. Накрыло. Из отдушины трактира «Якорь» тянуло вчерашними щами, прокисшим пивом и дешевой махоркой — перемешано, прогоркло, но почему-то не противно, а по-домашнему. Из-за забора, от прачечной, несло едкой щелочью и мокрым бельем — там, видно, уже топили печи. А под ногами, поверх подсохшей корки, присыпанной конским навозом, — сладковатый, тошнотворный дух прошлогоднего сена, смешанного с нечистотами.
Ноги затекли в этих чертовых штиблетах. Колодка вроде удобная, а жесткая. Пальцы внутри шевелились плохо, но это даже к лучшему: не чувствуешь холода. А холод был. Тот самый, предрассветный, когда за час до солнца воздух становится таким густым, что дышишь им как водой — и в горле першит. Я задрал воротник, запахнул свой насквозь неправильный лапсердак — и пошел.
Туфли чавкали по грязи, перемешанной с конскими яблоками. Собаки за заборами помалкивали. И только где-то вдалеке, на Большой Московской, запел городовой — то ли время отмечал, то ли просто от тоски.
А над крышами уже наливалось. Такое серое, тяжелое, как свинцовая простыня перед тем, как ее сорвут. Город просыпался нехотя, с кряхтеньем, с далеким грохотом бочек по булыжной мостовой — начали развозить воду.
Я свернул в переулок и тут же наткнулся взглядом на вывеску: «Торговля чаем и сахаром. Купец А. И. Хренников». Из-под двери ползла полоска теплого света — и пар, густой, как из бани. Кто-то возился внутри, гремя засовами.
Пошел быстрее. За спиной оставался дом, в котором спал еноховец, перебирали динамит бомбисты и ждала рассвета Ванда — женщина, которая боялась всех и кормила каждого. А впереди был только серый, размазанный горизонт и ни одной идеи, куда бежать.
Домой, в квартиры, точно нельзя, там будут искать в первую очередь. К Сойке и ребятам не вариант по понятным причинам. Смородин куда-то запрятался и, как выяснилось, правильно сделал. Документы я умудрился спалить за три недели до «дела», молодец, что тут сказать. Первое место, чемпион мира.
Как же в книгах то про попаданцев, только попал — и всех построил? И королевство построил или там коммунизм, что в голову взбрело, то и воплотил. Что ж я то такой непрокий, больше месяца тут, а все шарахаюсь из нужды в печаль и обратно, и ничего толком не сделал. Даже с Ксенией не познакомился.
Пальцы наконец-то согрелись и зачесались. К хорошему ли — не знаю. Ну да ладно. Дальше война план покажет.