Страница 62 из 72
Связывать меня не стали, и это была огромная удача. Второй удачей был этот дом, который я, так уж вышло, немного знал. Третьей удачей было то, что меня не избили, только пригрозили. Я не обольщался, эти — не уголовники, лупили бы не за сапоги, а за идею, с них бы сталось и наглухо уработать. Мотивация то серьезная: возможность вертеть время так и сяк, пока их «акция» не получится.
Минут пять поразмышлял над возможностью сдать им складень. Пусть лезут в участок, авось, на этот раз жандармы не оплошают, а возьмут их под белы рученьки. А если и нет — как упертые атеисты активируют предмет культа? Марсельезу над ним споют?
Идея была красивая.. вот только назад я бы его уже никаким чудом не вернул.
Зимняя половина дома пахла иначе, чем та, где жили хозяева. Там — щами, дешевым табаком, влажной шубой у порога. Здесь — сыростью, пороховой гарью и еще чем-то неуловимым, от чего ныли зубы. Наверное, селитрой. Или тем самым «делом», которое бомбисты толкли в ступе по ночам, шепотом матерясь на промахнувшийся фитиль.
Мне отвели угол у глухой стены, за лежанкой, откуда было не видно окон, зато слышно каждый шаг в сенях. Лампу не дали — только огарок в жестяной плошке, да и тот я притушил, чтобы не маячить силуэтом. Сидел в темноте, слушал, как скребутся мыши в перегородке, и думал о том, что Никита Степанович, кажется, понятия не имеет, кто греется в его дровяном сарае.
Дверь скрипнула осторожно, не так, как ломились мужики с револьверами, а по-бабьи, с оглядкой. Я сначала даже не понял, кто, но зато уловил запах. Горячего хлеба, лука и еще чего-то. Потом увидел её.
Ванда стояла на пороге, держа перед собой миску, обернутую тряпицей. Лица не разобрать — свет со двора падал сзади, делая из неё черный силуэт в платке и тяжелой юбке.
— Ты чего не спишь? — спросила тихо. Не «выкала». С первой же ночи, как меня вытащили из подземелья, она перешла на «ты». Муж бы не одобрил, но муж в это время сидел в горнице и читал вслух псалтырь — по своему, по еноховскому, с ударениями не туда, где надо.
— Да вот, не заспалось, Ванда Никитишна, — ответил я, хотя знал, что отчества у неё нет, жена — так Ванда и всё. Но мне почему-то хотелось обозначить эту тонкую грань: она тут чужая, я чужой, а вместе мы — как две щепки в одном водовороте.
— Дурака не валяй, — она переступила порог, присела на корточки, поставила миску на край лавки. — Зови просто Вандой. А то услышит кто — спросят, чего это пришлый вдруг с чужой бабой вежливый стал.
Я усмехнулся про себя. Боялась. Но пришла и принесла еду. Потому что знала — меня не кормили. Какой бы тихой и забитой не была женщина, а мимо хозяйки в доме ничего не делалось, и знала она все, как бы не побольше мужчин. И пропустили ведь ее без слова. Впрочем, женщина.. что она могла? Как оказалось, не так уж и мало.
— Ешь, — она подвинула миску ближе. — Пустые щи да каша с луком. Мясо он на мясоед велел приберечь. Гостям, говорит, Христовым.
— А я не Христов, — заметил я, нащупывая ложку. Металлическую, не деревянную. Рискованно. Хорошо, что не деревянную — с ней бы я много не навоевал.
Ванда помолчала, потом села прямо на земляной пол, поджав ноги, и сказала негромко:
— Знаю.
— И бомбисты твои знают.
— И они знают.
Она не поправила меня: «не мои». Не сказала «Господь с тобой». Просто сидела в темноте, и я вдруг остро почувствовал, что эта женщина — как дверь. С одной стороны — Никита Степанович, еноховцы, покорность, «рта не открою». С другой — те, кто в зимней половине набивают патроны и переписывают прокламации, и для них она чуть ли не своя. И при этом она принесла еду мне — ни тому, ни другому.
— Ты боишься их? — спросил я, хлебая щи. Горячо. Славно.
— Кого? — Ванда вскинула голову, и в полоске света от неплотно притворенной двери блеснул глаз. — Мужниных? Или тех, кто с бомбами? Или тебя?
— Всех сразу.
Она подумала, обхватив колени руками.
— Я мужа боюсь. Ежели узнает, кому я носить стала.. — она не договорила. — А тех, с бомбами.. они мне говорили: «Ванда, ты не бойся, ты наша». Только я не пойму, что им от меня надо.
— Тебя? Агитировали?
— Не-а, — она покачала головой. — Им не меня надо. Им надо, чтобы я молчала. И чтобы в доме был свой человек. А так.. — она помолчала. — А так они мне Первое марта объясняли. Целый вечер. Со свечками и с чертежом.
— И что ж ты поняла?
— Что ж я пойму? — Ванда вздохнула. — Я грамотная, конечно, отец учил, только они словами кидаются, как картами. Народ, свобода, экспроприация. А у меня живот болит с утра. И дрова колоть надо. И Никита Степанович, если что не так, — с кулаками.
Я отодвинул пустую миску. Она была теплой, глина держала жар долго.
— А для чего ты меня тогда кормишь?
Ванда посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, отряхнула юбку.
— А ты не кусаешься, — сказала просто. — Тот, который в очках, всё норовит «солнце революции» в глаза пустить. А ты сел, поел, спасибо не сказал, но и не обещал ничего. Мне так спокойнее.
— Спасибо, Ванда, — сказал я, потому что и правда не сказал.
— Вот теперь спасибо, — кивнула она. — Ты это.. к утру не шуми. Никита Степанович заутреню будет править. Хотя он глухой на оба уха, когда молится. А бомбисты сменяются после петухов.
— Откуда знаешь?
Она усмехнулась. Совсем по-другому, не так, как жена приказчика.
— У меня тоже уши есть, касатик.
Она подхватила миску и вышла так же тихо, как вошла. Только половица под ней скрипнула, и в сенях кто-то из дежурных шевельнулся — кажется, тот, парень из пролетки.
Я откинулся на лежанку. Щи грели изнутри. Мысли лезли разные, но одна — самая липкая — не отпускала: если Ванда — «своя» для бомбистов, но при этом боится мужа-еноховца и кормит чужого «Ангела», который не хочет быть ни чьим.. То чья она на самом деле? И почему от её «спокойнее» у меня заныло под ложечкой так, будто там, в подземелье, меня всё-таки чем-то заразили — и не тифом даже, а чем-то похуже.
Я закрыл глаза. За стеной заворочался, кто-то, может и Никита Степанович. А ещё дальше, в зимней половине, звякнуло железо. Бомбисты проверяли запалы.
Между этими двумя звуками была Ванда. Которая принесла мне еду и металлическую ложку с узким черенком. Вряд ли она не соображала, что делала, хотя недалекой прикидывалась виртуозно.
Вот ведь.. хозяйка. Не поднимая глаз, не беспокоя ни мужа, ни Господа Бога, не трогая мужских игрушек типа бомб и револьверов, не трогая ничего, используй одну лишь свою эфемерную женскую власть в доме взяла — да и разрешила девяносто процентов моих трудностей. Спасла жизнь. Просто потому, что я ни разу ее не обидел и ничего от нее не хотел.