Страница 296 из 302
Глава 22
Исконная любовь
Объясняйте это как хотите, но в Петербурге есть эта загадка – он действительно влияет на твою душу, формирует ее. Человека, там выросшего или, по крайней мере, проведшего там свою молодость, – его с другими людьми, как мне кажется, трудно спутать…
Иосиф Бродский про Санкт-Петербург
Василий
Все последующие дни пролетели как в тумане. Я боялся выходить на улицу и даже окно приоткрывал с настороженностью. А вдруг?.. Казалось, весь город ощетинился сотней острых зубов и невидимыми глазами наблюдает за каждым нашим действием из потайных углов.
Лёня, с которым я поделился предчувствиями по телефону, назвал меня параноиком. Где-то на заднем плане голос Ярослава напомнил, что его-то предчувствия у Гавани тогда не соврали.
Сейчас, когда Пашка оказался жив-здоров, вспоминал про Гавань он гораздо спокойнее, чем прежде. Я пообещал ближе к выходным пересмотреть взгляды на выход из дома в частности и жизнь вообще и повесил трубку.
Надя изображала легковесную радость бытия и старалась как можно меньше попадаться мне на глаза и беспокоить просьбами. Услышав мой рассказ о произошедшем возле Башни грифонов, сестра изрядно удивилась. Но поверила. В своей манере сводить любые серьезные вещи к шутке и разряжать атмосферу посетовала, что она-то в тот день сдавала коллоквиум по биохимии и «самое веселье» пропустила.
До бабули, то есть тети Раи, успели докатиться слухи, и, наступая на горло принципу невмешательства в нашу жизнь, она позвонила сама. Прохладно осведомилась, все ли с нами в порядке, и под конец разговора сказала, что гордится мной. И Надей тоже.
Гусев остался глух к телефонным звонкам. Набрав его номер три или четыре раза в разные дни, я прекратил попытки.
Зато вдруг понял, что отрицать очевидное дальше бесполезно. Да, мы впрямь спасли город от чего-то очень нехорошего. И пусть никто, кроме сотрудников Института и Хранителей, об этом не знал, ничего не повернуть вспять.
Мысль приободрила меня, но до выходных я все равно просидел дома – листал в Интернете вакансии на новую работу. Один раз выбрался в родной театр – ставили «Алису в Стране Чудес». Из-за проволочек по художественной части представление перенесли на несколько дней, но в целом справились замечательно.
В ночь со среды на четверг мне приснился живой и объемный до щемящей тоски сон…
Я шел по цветущей оранжерее, раздвигая сочные листья тропических растений, а мелкий гравий хрустел под ногами. Шумела вода в фонтане, щебетали птицы и тихо переливалась мелодия. Я шел на звук, и музыка становилась все громче.
Наконец дорожка вывела меня в центр оранжереи. Возле оплетенной цветущими побегами арки стоял столик с витыми ножками, а на нем – старинный граммофон с матовым от времени раструбом. Заходящее солнце падало в широкие полуциркульные окна и золотило обод похожего на цветочный венчик рупора. Рассеянные желтые лучи висели в воздухе.
Крутилась пластинка, тихо шелестела игла. А в ротанговом кресле рядом с граммофоном, раскинув юбку, сидела, прикрыв глаза, Кшесинская. Услышав шорох камешков под ногами, балерина не спеша выпрямилась.
Ее обволакивало легкое платье, все точно сотканное из нитей белого и золотого света, мягко мерцавшего в зеленой тени беседки.
Матильда подняла на меня свои колдовские черные глаза и мягко улыбнулась.
– Теперь точно рай? – помня наш прошлый разговор из сновидения, усмехнулся я.
– Кому как, дорогой, – покачала головой Кшесинская. – Кому как. Каким представляешь рай, таким его после смерти и получишь. Для меня рай – это встреча с близкими. Поэтому здесь я ненадолго. Но пока можем поговорить.
– Что теперь будет? – задал я вопрос, волновавший меня на протяжении недели.
– Будете жить, – повела круглым белым плечом балерина. – Жить, любить, молиться, рожать детей, ссориться, находить согласие, вновь спасать город, если это потребуется. Спасать друг друга. Все как у обычных людей.
– Но ведь…
– Что? – Матильда по-птичьи склонила голову набок.
Я задумался:
– Мне кажется, я так больше не смогу. По-прежнему.
Кшесинская звонко рассмеялась. Подскочила – легкая, невесомая, молодая.
– Голубчик, это так смешно! Жизнь! Сама жизнь-то не меняется! – Она взяла меня за руки, закружила. – Вот и живи. – Поправила: –
Живите.
Пока я, ошалелый, соображал, что сказать, Матильда остановилась, по очереди переплела пальцы рук с моими и игриво придвинулась ближе. Наши сцепленные кисти оказались почти вровень с лицами.
«Если попячусь, скорее всего, не удержу равновесие и упаду. Ей же на смех», – подумал я.
Кшесинская загадочно улыбалась:
– Надеюсь, ты оценил, как умно? Едва мы догадались про числовой код, то сами уничтожили ключи. Оставили только цифры в газете. Которые за разгадку мог бы принять лишь нашедший и прочитавший две остальные части Ключа.
– И теперь, значит, мы вольны делать с Ключом-от-каждой-двери все, что пожелаем?
Я не спросил об этом вслух, но Кшесинская неведомым образом считала правильный вопрос. Нахмурилась:
– Если именно вы вписали последние числа на башню, то да. Хотя я бы на вашем месте снова спрятала Ключ куда подальше. Слишком много ответственности.
Я снова подумал про исчезнувшего Гусева и решил: может, оно и к лучшему. Не знаю, как Марго, но лично мне никогда не хотелось обладать единственным в своем роде артефактом, охота за которым велась на протяжении почти двух веков.
– Мы еще увидимся? – спросил я.
– Как знать. – Кшесинская звонко рассмеялась. – Возможно, в следующей жизни. – И вдруг опять сделалась веселой: – Спасибо. Спасибо, что сделал это для меня. Закрой глаза.
Я послушно смежил веки и почувствовал, как щеки коснулся мягкий поцелуй.
– А теперь открой. Через три, два… – Показалось, голос балерины звучал теперь немного издалека. – Один.
Когда я открыл глаза, Кшесинской уже не было рядом. И оранжереи не было. Я очутился в спальне нашей с Надей квартиры…
Не решившись позвонить, утром я написал Марго сообщение с приглашением увидеться, на что получил лаконичный вежливый ответ:
Прости, давай в следующий раз? Школа началась.
Через несколько дней, впрочем, мы договорились встретиться и погулять.
Подходя к Дворцовой площади, я внутренне обмирал всякий раз, стоило подумать об Александровской колонне и концерте Вольдемара. Но мои опасения не оправдались – колонна действительно стояла целехонькая.