Страница 281 из 302
Я шел не разбирая дороги. Откуда-то из-за деревьев доносился шум улицы: гудки автомобилей, звон трамвая, людской гомон, но разглядеть выход или хотя бы определить, в каком он направлении, не удавалось, как я ни пытался. Мир снаружи казался набором записанных на пленку звуков, которые звучали разом отовсюду и одновременно из ниоткуда.
Сеть глючила, навигатор не работал.
Я разворачивался и несколько раз менял направление, но снова и снова невольно возвращался к покосившейся часовне с заколоченным входом и выросшим на крыше молодым орешником.
«И куда мне идти?»
Ответом послужило чавканье чужих шагов.
– Литераторские мостки, – прозвучало совсем близко. Я вздрогнул и обернулся. – Раньше кладбищенские дорожки укрывали деревянными настилами, чтобы уберечь обувь приходящих людей от сырости и грязи, – сказал Глеб Борисович, выходя мне навстречу из-за высокого гранитного памятника.
Камень сильно накренился вбок, потрескался и частично осыпался, обнажая взгляду ржавый металлический каркас. На миг я испугался, как бы он не рухнул прямо на Гусева, но директор спокойно обошел его и остановился в паре шагов от меня.
Он был в своем обыкновенном сером пальто, в начищенных до блеска ботинках, но без головного убора и шарфа. В руке директор музея держал изящную трость из темного дерева, с рукоятью в виде грифоньей головы.
– Так вот, – продолжил Гусев. – Как правило, около таких «мостков» хоронили людей, принадлежавших одному сословию или одному роду профессиональной деятельности. Здесь недалеко, через реку, Тургенев, Лесков, Салтыков-Щедрин, Куприн. Самих мостков уж нет, а название вот осталось…
– Волковское кладбище? – сообразил я.
– А вы догадливы, Василь Наумыч.
– Как вы узна… – удивленно начал я, но Гусев перебил:
– Я же обещал помочь найти Ключ. Пойдем. – Он указал в сторону от основной тропинки.
Я пристроился рядом, и мы уверенно двинулись прочь, вглубь заросшей территории. Очень быстро звуки улицы стали едва различимы и в конце концов стихли совсем. Ветер качал голые ветви деревьев и кустарников. Заросли сделались гуще и неопрятнее и теперь лезли под ноги, мешая идти.
Надгробия уже не возвышались стройными рядами, как на окраине, а внезапно возникали тут и там, точно вырастающие из-под земли уродливые грибы, облепленные плесенью и мхом, с коричневатыми подтеками и почти невидимыми надписями.
Я скользил на узкой тропинке и всячески старался не упасть, но продолжал глазеть по сторонам в надежде обнаружить
тот самый
похожий на стол памятник.
– Кладбище. Храм людской памяти. Подземный город со своими правилами. Настоящее Зазеркалье… – Гусев кашлянул и с выражением произнес:
– Где бы ни был я, везде, как тень, со мной —
Мой милый брат, отошедший в жизнь иную,
Тоскующий, как ангел неземной,
В своей душе таящий скорбь немую, —
Так явственно стоит он предо мной.
[97]
[К. Д. Бальмонт «Призрак».]
– Говорят, здесь был некрополь масонов
[98]
[На Волковском кладбище действительно можно встретить много символики масонов, в частности циркуль и наугольник или Всевидящее Око.]
, – сказал я и пояснил: – Вчера начитался. В Интернете. А еще сорок заживо похороненных большевиками священников.
Директор музея хмыкнул с непонятным мне выражением.
– Священники не здесь, а на Смоленском.
[99]
[Недалеко от «Блоковской дорожки» Смоленского кладбища есть место, с которым связана пугающая легенда о гонениях большевиков против священнослужителей. Говорят, в 20-х годах прошлого века сюда привезли сорок собранных со всего города священников, выстроили на краю глубокой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Ни один из священников не предал убеждений. Свидетели упоминают, что потом еще в течение трех суток из-под земли доносились глухие стоны. А затем с неба на могилу упал светлый луч, и все стихло.]
Хотя, честно скажу, не припомню ничего об этом случае, кроме разговоров. Где все ваши? – внезапно поинтересовался Глеб Борисович.
– В лаборатории.
Гусев удовлетворенно кивнул:
– Главное, на дамбу не суйтесь.
«Что там?» – хотел спросить я, но промолчал и вдруг зябко поежился. Холоднее становилось не только от ветра – стылый воздух будто шел из самой земли, хватал за ноги, пробирался под куртку, царапал легкие. Чем дальше, тем тяжелее было идти. Говорить – еще тяжелее.
Директор коснулся моей руки, и я услышал в голове его тихий, но ясный голос:
«В начале было слово. А в конце, где умирает время и растворяется память, нет ни слов, ни теней, ни мыслей. Поэтому осторожней».
И добавил вслух, так непринужденно, что я подумал, будто вся предыдущая часть мне померещилась:
– Почти на месте.
Гусев отвел в сторону разлапистую еловую ветвь, и мы очутились на относительно ровной и сухой площадке. Я узнал ее сразу. Из земли вразнобой торчали серые и черные памятники.
Самый крупный из них напоминал перекошенный на один бок прямоугольный обеденный стол. Гусев подошел к нему, рукавом пальто протер табличку на боковой части надгробия. Жестом, каким чуть раньше подзывала меня во сне Кшесинская, поманил поближе.
Я послушно шагнул на поляну и увидел лапчатый крест на граните и полустертое имя рядом: Александр Васильевич
Пель
.
Пель. Так вот оно что…
– Смотри, – сказал Глеб Борисович, склоняясь надо мной. – Если ты ничего не перепутал, Ключ должен быть здесь.
Я смотрел во все глаза, но не замечал ничего странного. Обычная надпись. Во сне мне не удавалось разглядеть даты рождения и смерти, но теперь они, вырезанные в камне, проступали объемно и ярко. Но ведь это не Ключ?..
– Смотри внимательно, – назидательно повторил Гусев.
И в этот момент я и правда увидел…
…Мерцающее голубовато-белое сияние висело над поверхностью камня полупрозрачной голограммой. Бесплотной, зыбкой. Свет складывался в череду цифр – теперь я различал это совершенно четко.
Но я медлил. Что-то было не так.
– Ну же, Василь Наумыч! – поторопил меня Гусев.
Я обернулся:
– Откуда вы узнали про дамбу?
– Что? – на секунду опешил он.
– Я не говорил вам, что мы догадались про дамбу.
– Додуматься было несложно, – отмахнулся Глеб Борисович. – Оставим все вопросы на потом. Быстрее. Без вас они там долго не продержатся!
Я не шелохнулся:
– Как действует Ключ?