Страница 254 из 302
Я сбивчиво перелистывала альбомные страницы: начальная школа, выпускной в девятом классе, давний отпуск на море. Не то! Не то!..
– Чьи? – Она нахмурилась, но тут же, видимо, вспомнила, что излишние эмоции вызывают ранние морщины, и вновь стала невозмутимой.
– Мам, не смей! Где фотки моей сестры?
– Сестры?..
Теперь мама смотрела на меня точно на умалишенную. А я почувствовала, как пол буквально уходит из-под ног.
– Мам, – едва слышно. – Ты меня разыгрываешь, да?
– С чего мне тебя разыгрывать? Вообще твое поведение сейчас почти за гранью. Что ты опять удумала?
– Щас! Щас я покажу!
Мама посторонилась, когда я пролетела мимо нее, толкнула дверь и ворвалась в Василискину комнату.
Диван стоял заправленный пледом, шторы оказались задернуты, полки заполнены книгами, письменный стол в углу комнаты – аккуратен и пуст. Ни рисунков, ни игрушек, ни детских вещей, ни злополучных рамок с фотографиями.
«Нет-нет-нет!..»
В спальне не сохранилось ни одной детали, напоминавшей, что здесь когда-то жил другой ребенок. Только по углам и на ковре можно было разглядеть слои хорошо знакомой мне сероватой пыли. Я в ужасе и непонимании застыла на пороге.
– Это что, шутка первоапрельская? – спросила я в пространство и рывком обернулась. – Ну скажи честно!.. Мам?! Так же нельзя!
Мама нахмурилась, будто припоминая что-то важное. Подошла ко мне и неожиданно тронула ладонью лоб:
– Ты случайно не заболела? Просто сама не своя…
– Издеваешься! – Я оттолкнула ее руку и сама отскочила. – Почему ты ведешь себя как ненормальная? Твой ребенок пропал!
– Не смей. Так. Разговаривать, – отчеканила она очень ровным голосом, однако на щеках уже выступила гневная краснота. – Марго.
– Что?! – выкрикнула я и замерла, пригвожденная к полу.
Мама никогда не называла меня Марго. Она вообще делала вид, будто такого сокращения моего имени не существует.
Это говорила
не мама…
Точнее, в ней говорили воспоминания.
Ложные
воспоминания.
«Надеюсь, твое имя не придется сокращать по первой части?»
Едва заходил спор, она каждый раз обращалась к Василиске с одним и тем же вопросом.
А теперь Василиски не было. Воспоминаний о ней в маминой голове не осталось. Или не в голове, а… в Душе?
Перед глазами возникла картина с веретеном Лиды и красной нитью, тянущейся из маминой груди. Из сердца… В голове наперебой зазвучали вопросы, которые девушка задавала о Василиске.
Я бросилась в прихожую, сунула ноги в кроссовки и принялась торопливо завязывать шнурки. Мама вышла следом – уже малость остывшая, нервная краска почти ушла с лица. И смотрела она спокойно, немного с затаенной жалостью. Так бывает после брошенной сгоряча обидной фразы.
– Ну не злись, – наконец примирительно произнесла она, протянула руку и потрепала меня по волосам. – Я знаю: последние дни мы мало времени проводим вместе. Но дай закончить распаковку вещей, и все наладится.
– Не наладится, – глотая подступающие слезы, пробурчала я, не поднимая головы. Шнурки, как назло, путались и не хотели затягиваться.
– Ты на работу? – Мама сделала вид, будто не услышала комментария.
– Да, – соврала я и все-таки шмыгнула носом. А потом еще раз и еще.
– Что-то ты совсем расклеилась, детка…
Она присела на корточки, обняла меня за плечи и притянула к себе. В таком шатком положении мы и застыли.
Я затаила дыхание. Сердце учащенно колотилось в груди, и от этого становилось больно.
– Ты мой самый любимый ребенок, – горячо шепнула мама мне на ухо. – Все будет хорошо.
Самый. Любимый. Ребенок.
Самый…
– Потому что единственный?
Я запоздало поняла, что последнее спросила вслух.
– И даже если бы не единственный, знай: любовь при разделении не становится меньше. Такой вот странный закон вне физики. – Мама усмехнулась, широко провела ладонью по лицу, смахивая слезинки. И первая отстранилась. – Иди.
Я кое-как зашнуровала обувь и выпрямилась. Теперь горечь внутри превратилась в концентрированный яд.
И я даже знала, куда пойти и с кем им поделиться…
Часть 4. Василий
– Держи.
Я протянул Оксане ключ от ящичка для личных вещей. Мы удачно пересеклись возле служебного входа, и я был рад, что есть возможность в любой момент сослаться на другие дела и сбежать.
Девушка улыбнулась одним уголком рта. Хмыкнула:
– То есть вот так, да? По статье, за прогул?
– Сам виноват.
Я был спокоен. Что-то переменилось и непоправимо сдвинулось внутри за эти дни. На чаши весов положили другие гирьки. Пришло… нет, не безразличие. Скорее, ощущение незначительности всех прежних забот. И перемены одинаково вдохновляли и пугали, но было даже здорово зависнуть вот так, без опоры, без поддержки, зная: ты можешь лететь на все четыре стороны. Если рискнешь.
Правда, я втайне надеялся, что Гусев не станет серчать и все-таки возьмет меня в музей.
Или, правильнее, не в музей, а в НИИ ГИИС?..
Оксана протянула ладонь, я разжал пальцы, и крошечный плоский ключ упал ей в руку.
– Можем оформить «без содержания» задним числом, и придешь, когда уладишь свои особо важные дела. – Последние слова она нарочно подчеркнула. С намеком «потом я все равно жду от тебя объяснений, дружочек, не надейся». Но сегодня явно был один из тех непредсказуемых и редких дней, когда Оксаной овладевало благостное настроение, и шутки звучали правда как шутки – без попытки ехидно поддеть за живое или уязвить. – Если мир спасаешь, то так и скажи.
– Это вряд ли. Про возвращение. Не хочу давать обещаний, которые, скорее всего, не выполню.
– То есть признаешь, да, что не всегда отвечал за слова? – внимательно сощурилась она.
– Если ситуация становится от этого проще, то…
Кстати, об обещаниях… Вчера во время телефонного разговора я подробно рассказал Гусеву про сон о кладбище, балерину Кшесинскую и числовой код. Как и предполагалось, Глеб Борисович не удивился и пообещал навести справки и перезвонить, поэтому с самого утра я с тревогой ожидал вестей.
Передвижная красная рамка настенного календаря, которые Надя так любила вешать по всей квартире, неумолимо напоминала о сегодняшней дате – первое апреля. День запланированного Духами удара – непонятно чем и непонятно куда именно.
– Зря, – с нарочитой беспечностью бросила Оксана. – Я бы за тебя поручилась.