Страница 152 из 302
Белый мятежник времен Гражданской.
Затем, в разгар тридцатых, – утонченный поэт, завсегдатай «Бродячей собаки», читавший стихи на одной сцене со знаменитой Ахматовой.
Теперь же Вольдемара Темникова знали как обласканного зрительским вниманием деятеля авангардного театра.
«Говорящую», как сказали бы, фамилию он придумал походя, когда встал вопрос творческого псевдонима и потусторонняя суть взяла верх, решив поиграться с образом загадочного романтика-плохиша.
Только с именем еще оставалась связь. Что-то теплилось в нем живое, домашнее. Как запах свежего хлеба или голос матери. И имя свое, хоть и выдуманное, как все прочие, Вольдемар любил. Даже когда жить с ним, в пусть и гибком современном мире, приходилось нелегко…
Над головой распахнулось окно, звонко треснулось рамой о выпирающую коробом решетку и задребезжало. Следом послышался крик:
– Слышь! Гнида! Ты че там копошишься? Наркота проклятая!
Обращались явно к нему.
Вольдемар осклабился. Не спеша затянул шнурки и выпрямился навстречу иссиня-белесой в сумерках физиономии обитателя квартиры с третьего этажа.
– Простите?
– Я спрашиваю, ты…
– Ты сладострастней, ты телесней живых, блистательная тень!
[69]
[Цитата из стихотворения Е. А. Баратынского «Всегда и в пурпуре и злате…», которая используется в эпиграфе «Поэмы без героя» А. Ахматовой.]
– торжественно продекламировал Вольдемар и драматично взмахнул рукой, точно отбрасывал все низменно-мирское во имя великой цели и говорил: «Душа моя нараспашку. Вот она. Смотри!» И тут же рассмеялся, довольно отметив обескураженное выражение на лице квартировладельца.
Мужик снова выругался и сплюнул в сторону.
– Я щас спущусь и все кости тебе… Гомик, мля… – договорить он снова не успел.
Вольдемар театрально взмахнул кистью – малая толика волшебства Потусторонних. Рама качнулась, как от сильного ветра. Послышался звон разбитого стекла и сдавленный, почти животный рык.
Вольдемар перешел на противоположную сторону улицы, чтобы полюбоваться алеющей шишкой на башке мужика, но увидел только мелькнувшую в оконном проеме тень хозяина.
– O tempora, o mores!
[70]
[О времена, о нравы! (лат.)]
– пробормотал Вольдемар.
По стеклу шла лучами звездообразная трещина. Центр ее заманчиво блестел в отсветах ближайшего фонаря.
Вольдемар улыбнулся ей и спокойно пошел дальше, звонко сыграв ноктюрн по решетке ворот поднятой с земли палкой.
У дальнего изгиба переулка притаилась глухая перегородка. Старые ворота встречали гостей выцветшей и уже несколько раз обновленной надписью:
«НИКАКОЙ БАШНИ ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ БЫЛО И НЕТ!»
Линии Васильевского острова стали застраивать в начале восемнадцатого века, почти сразу после основания города. Планировалось, что жилые кварталы разделит сеть водных каналов, однако мечта Петра о Северной Венеции все же осталась мечтой, и улицы сделались пешеходными.
Селились тут в основном иностранцы. Этим объяснялось и большое число величественных и строгих лютеранских храмов, стоявших на первых линиях острова, и дома, названные нездешними, певучими именами бывших владельцев.
И потому, наверное, Вольдемар особенно любил именно Васильевский: за сдержанность и красоту, за богатство красок и культур, за особую тишину и внушительное постоянство.
И если что-то появилось здесь однажды, то уж точно не могло исчезнуть, что бы ни заявляла глупая надпись на воротах.
[71]
[За воротами с предупреждающей надписью скрывается один из наиболее популярных у туристов мистических объектов – так называемая Башня грифонов, каждый кирпичик которой содержит единицу числового кода. Из-за шума и постоянного потока чужаков жители дома еще в 2010 году установили на въезд ворота, препятствующие проникновению во двор посторонних… А сотрудники Института гипотетической истории внесли свою лепту, защитив магическую башню еще и от визитов Потусторонних.]
Вольдемар прислушался.
Уже не в первый раз он приходил сюда и подолгу замирал у калитки во двор, не решаясь переступить порог. В последний момент необъяснимое чутье останавливало, заставляя нервно бродить под окнами и, намучившись противоречивыми чувствами, в конце концов уходить ни с чем.
Но сегодня что-то изменилось…
Как ни старался, Вольдемар никогда не мог вспомнить ни секунды до 28 августа 1876 года. Он искал настоящего себя под выдуманными масками, без разбора мыкаясь по историческим архивам и музеям города, и верил, что душой сразу поймет, когда увидит пусть и кусочек, но
прежней
жизни.
Душой…
– Хоть души у тебя и нет… – пробормотал Вольдемар и отчего-то поежился.
В переулок залетел ветер, встопорщил рыжую шевелюру, залез Вольдемару под воротник.
Если душой его обделили, тогда что так пронзительно щемит по вечерам в груди?
Вольдемар пошарил в карманах и, гремя, вытащил увесистую связку магнитных ключей (зачем тратить магию Потусторонних для взлома замка, если на любой барахолке за пару купюр тебе продадут «вездеходы» от любого района города?). Секунду поколебавшись, Вольдемар прислонил прохладную капсулу к считывателю замка.
«За дверью ты найдешь ответы», – будто бы прошептал, уносясь прочь, ветер.
Вольдемар толкнул тяжелую скрипучую калитку. В четко обозначенном просвете ворот виднелся типичный сумрачный колодец. Под сводами арки загудело, подхватывая скрип и шорох, разбуженное эхо.
Последний раз тяжело вздохнув, Вольдемар шагнул вперед…
…И внезапно напоролся на незримую стену. Она упруго толкнула в грудь. Электрическим разрядом пробрало с ног до головы, приподняло над землей, закрутило и отбросило спиной вперед на асфальт. Приземлившись на локти, Вольдемар с запозданием понял свою оплошность. На проходе во двор стояла бдительная защита.
Он сгреб с земли горсть мелких камней и швырнул в сторону подворотни. Те из них, что не попали в ворота, прошли заслон легко. Ни для чего из
человеческого
мира барьер не создавал препятствия.
Вольдемар затейливо выругался, отряхивая одежду от пыли. На рукаве пальто теперь красовалась изрядных размеров дыра. Дорогущая шерсть, эксклюзивная работа, стилизация под кафтан ранних десятилетий девятнадцатого века. Индивидуальный пошив. Все коту под хвост…