Страница 149 из 302
Лёня вышел из архива, даже ни разу не обернувшись на роскошный майоликовый портал, украшавший вход в приземистое здание. Мозаичную арку подготовили к международной выставке Потусторонней гигиены в Дрездене в 1911 году, а после возвратили на родину, не сумев понять, что с ней делать.
[67]
[В обыденной реальности считается, будто библиотека принадлежит Институту экспериментальной медицины (ИЭМ). Хоть проникнуть в архив НИИ ГИИС нельзя, если вы не сотрудник Института, красивый фасад здания все равно заслуживает внимания. Располагается библиотека по адресу: Петроградская сторона, ул. Академика Павлова, 12.]
И правильно поступили: даже в сумерках роскошный портал смотрелся внушительно, монументально, дорого. Сродни знаниям, что хранились внутри архива.
Мощные дубовые двери блестели латунными накладками. Их подпирали покрытые орнаментом колонны, над которыми распростер крылья российский двуглавый орел, поддерживаемый двумя ангелами. Тимпан и архивольт оплетали буйные растительные орнаменты, фигуры сиринов и птиц, пышные цветные розетки.
Две фигурки – мистического грифона, символа Института, и его не менее одаренного магией брата единорога, – словно отбившись от композиции, тускло мерцали на стенах по сторонам от входа: справа и слева.
Лёня свернул к неприметной калитке, вышел на улицу.
В ответ на нажатие кнопки брелока сонно мигнул фарами припаркованный под фонарем автомобиль. Лёня прыгнул в салон. Двигатель кашлянул и завелся.
Почти тут же пришло сообщение:
Я в музее. Приезжай туда.
Великорецкий всегда угадывал, когда о нем думали. Значит, ехать следовало не на Депутатскую набережную, прямиком в «Грифоний дом», а обратно на родной Васильевский, вновь практически к самой Гавани.
Лёня бросил папку на сиденье и тяжело вздохнул. Спустил окно, позволяя ветру пробраться в салон.
Близился рассвет. Словно набрав в себя туманной густоты, воздух пружинил и хлестко бил в лобовое стекло, пока дедовский ретро-автомобиль преодолевал одну улицу за другой.
Мост промелькнул незаметно. Следом дугой выгнулся широкий проспект, и спустя пятнадцать минут Леонид уже парковался возле пятиэтажного здания в стиле позднего классицизма – с подсветкой, колоннадой и разбитым перед центральным входом парком.
Надпись над колоннами гласила: «Музей и галерея современного искусства».
Пройдя между двумя скульптурами – Эрой и Артой, – Лёня взбежал по ступеням. Дверь, вопреки обыкновению, была не заперта – его ждали.
Он пересек пустой, блестящий чистым кафелем холл с пустыми окошками касс и информационного бюро и встал на зеленый кружок с изображением двух следов обуви. Глянул в камеру. На экране возле турникета появилась приветственная надпись: «Леонид, добро пожаловать!».
Лёня вновь хмыкнул. Конечно, у музея современных арт-достижений должны были водиться и свои «современные штучки». Вроде такой обходительной с посетителями пропускной системы.
Великорецкий нашелся на третьем этаже, в зале с коллекцией кукол неизвестного мастера. Услышав шаги, глава Института не обернулся, только заговорил приглушенным голосом:
– Никогда не понимал гонений в сторону искусства. Разве могут великие творения, находящиеся даже вне понимания разума, действовать в интересах политики, верований или пропаганды?
Эхо пустынного помещения подхватывало его слова, дробя и усиливая каждый звук, и Лёня невольно поморщился, поймав себя на ощущении, будто он находится в гуще общественной демонстрации:
– Градус патетики достоен Гусева. Все-таки в чем-то вы с ним очень похожи, как ни отрицай.
Великорецкий только отмахнулся – лениво, капризно, как прерванный внезапным вопросом самолюбивый телеведущий.
В этом году Витольду Петровичу стукнуло под пятьдесят. Никто точно не знал – может быть, сорок восемь или сорок девять, но еще точно ниже полувековой планки. И внешне Великорецкий походил на поджарого ирландца – рыжего, кудлатого, с зелеными, как костюм лепрекона, глазами и короткой кучерявой бородой. Приземистый, сухощавый, но с уже округлившимся пивным животом.
Было видно, что в музей Витольд Петрович пожаловал прямо из загородного особняка, а возможно, чем ведь Духи не шутят, встреча с Леонидом вытащила его из кровати. Шелковый пояс домашнего халата змеей тащился за Великорецким по натертому кафелю, пока тот вразвалочку бродил вдоль экспозиции.
Лёня подошел ближе и проследил за направлением взгляда Витольда Петровича.
За стеклом, на фоне черного бархата, громоздились обитые черной же тканью кубы, служащие постаментами для странного вида бледнолицых и худых до истощения кукол.
На округлом подиуме прямо перед ними стоял витой столик, за которым, нелепо растопырив каркасные конечности, сидели двое: тонкий маленький мальчик и сухонькая девочка в платье невесты. Сатин платья и впалые щеки игрушечной новобрачной отливали неживой синевой, но, несмотря на все это, широко распахнутые глаза мальчика завороженно смотрели на подругу. Темно-бордовый галстук был засунут ему в рот, вынуждая нижнюю челюсть неестественно широко отставать от верхней. На столе перед куклами покоился могильный венок. Пыльные, будто присыпанные землей цветы создавали атмосферу тоскливой мрачности.
– С ума сойти, – выдохнул Леонид. – Махровая постмодерняга. Кому-то давно пора к психологу.
– Работы известного современного мастера. Правда, нелюдимого. Своих кукол он всегда отсылает по почте, хоть и трясется над ними, как над живыми детьми.
Дети…
Перед глазами всплыли оранжевые ориентировки, одна за другой.
– Собственно, я как раз хотел поговорить…
Лёня взял папку, откинул обложку и протянул Великорецкому. Витольд Петрович подхватил ее неловко, пара листов скользнула на пол и отлетела к самому стеклу, но уперлась в начищенную до фатальной невидимости преграду и остановилась.
Леонид нагнулся поднять бумаги и волей-неволей столкнулся с пристальным, до наждачных скребущих мурашек, взглядом куклы. Мальчик смотрел прямо перед собой и одновременно внутрь, со слепой, но обманчивой беззащитностью. Глаза его – сухие, острые, похожие на богомольи, блестели пугающе живо, в то же время оставались неподвижными.
Интересно, из чего они сделаны?
Великорецкий сумрачно вздыхал, шурша страницами.
Прогнав дурацкое наваждение, Лёня передернул плечами, сгреб бумагу с пола и выпрямился.