Страница 144 из 302
С детства не переносивший вида крови и любых увечий, я поспешно отвернулся. Послышалось лязганье и неприятный скрежет затвердевшего полимера. Гусев присвистнул.
– Мы пробовали. Через целителя, – пояснил Ярик, как бы заранее извиняясь. – Ноль результата. Все бесполезно.
– А мы не через целительство зайдем. С другой стороны. Через Пространство. Плоть – это ж тоже пространство.
Звучало, честно говоря, сомнительно.
Я почувствовал, как Ярик напрягся. И все-таки обернулся.
– Не волнуйся. Я, можно сказать, в прошлом врач. – Гусев сложил ладони лодочкой, занес над ногой Ярослава, но тот неожиданно остановил его.
– Глеб Борисович, у вас же больше опыта? – несмело начал Ярик.
– Ну, допустим.
– Потусторонние весьма неохотно идут на сделки. Ни с людьми, ни тем более с сотрудниками Института. А Духи – почти совсем несговорчивые. Что мог потребовать Мастер кукол в обмен на помощь Потусторонним?
– Жизнь, – покачал головой Гусев. – Все, что мертво или изначально не-живо, хочет жизни. Не нужно быть умудренным опытом, чтобы это понять. Потусторонние призвали Мастера кукол, а теперь, вероятно, с помощью детей Дух хочет призвать в наш мир кого-то из сородичей. Кого-то… покрупнее. Дети. Чистые души. Чистая энергия. Сильное жертвоприношение. Большие возможности для возрождения. Пусть и в теле куклы, но все же.
Звучало так прямолинейно, так правдоподобно, даже на уровне цинизма, без лишних отводов смысла в подтекст, что по спине пробежала волна мурашек. Я поморщился.
И тот разговор в общежитии…
«Думают, раз загнали Духов под землю, то все. А они – хоп! – и в личинку».
«Она открывается с помощью ключей?»
«Типа того. Только нужно спрятать живую душу».
«Ты, Темников, конечно, гений-все-дела, но я не понимаю, как можно ключом запереть то, что даже на руке не взвесить!»
– И если ключ особенный, то возможно что угодно, – проговорил я вполголоса. Сам себе. – Потусторонним – свободу Перепутья и объединение его с нашим миром, а Духам – возможность жить в верхнем мире, среди нас…
– Но сам Мастер кукол, – встревожился Ярик. – Явился ж он как-то. И Паш… то есть мой брат. Он не ребенок.
Глеб Борисович вздохнул:
– Не хочу тебя расстраивать, парень, но все сходится к тому, что твой брат стал той самой разменной монетой. Его жизнь в обмен на возрождение Духа.
Ярик не замер даже – застыл, закостенел. Почернел лицом.
Молчание загустело в воздухе вязкой тишиной.
– Даже если все окажется так, – подумав, медленно проговорил Ярослав. – Еще есть Марго. И ее сестра. И дети. Нам надо их найти.
Гусев только плечом пошевелил, точно отмахнулся:
– Может, найдете. Только прошу, Город не сгубите. Еще вопросы?
Ярик нахмурился:
– Лекция окончена? Делайте, что нужно. – И гораздо мягче: – Пожалуйста.
Гусев коротко улыбнулся половиной лица – будто судорога пробежала. Он потер ладони и неподвижно задержал их в воздухе, заслоняя тенью ногу Ярика.
Ничего особенного не произошло. Ни искр, ни мерцания цветного света, ни других условно волшебных вещей. Просто в какой-то миг Глеб Борисович убрал руки, и вместо синего опухшего сустава стала видна здоровая розовая кожа и округлая выпуклость кости.
– И все? – несколько разочарованно, с детской обидой, уточнила Надежда.
«Ты просто не видела. Не могла увидеть…»
Ярик глянул на Гусева, пошевелил стопой, затем осторожно поднялся.
– Мастерство не пропьешь, – довольно сообщил Глеб Борисович.
Ярик тихонько попрыгал на месте:
– Спасибо. Нет, правда спасибо.
Надя ревниво оглядела всю нашу небольшую компанию.
– Значит, вы сейчас уйдете? Все? – Поглядела на часы в телефоне. – А мне на пары в универ?
Ярослав усмехнулся:
– Был бы рад поменяться с тобой местами.
– Не стоит, – ответил за Надю Гусев.
В коридоре заскрипел паркет. Следом раздался дребезжащий звук. Тетя Рая вкатила на порог кухни портновский манекен, обмотанный отрезами пестрой ткани, причудливо сколотыми булавками тут и там.
– Как у вас дела? – спросила она с игривой ноткой, но безадресно.
Ярик почтительно улыбнулся.
– Знаменитые во Франции семнадцатого-восемнадцатого века бизарные ткани
[61]
[Ткани типа «бизар» (от англ. bizarre – причудливый, диковинный) – особый тип тканей с яркими фантазийными орнаментами, мода на которые возникла во Франции на рубеже XVII–XVIII веков, затем распространилась по всей Европе и просуществовала около 20 лет.]
, – со знанием дела сказал он. – Известно, Пётр Великий не любил щеголять, но одевался всегда со вкусом, строго и дорого. Однако в своем гардеробе имел также несколько домашних накидок из такой ткани. Никогда бы не подумал, что данная традиция костюма может великолепно смотреться и в современности.
Раиса Пантелеймоновна хмыкнула со сдержанным одобрением пополам с удивлением:
– Недурно. Беру свои слова обратно. По поводу обучения.
– Раечка, – мягко привлекая к себе внимание бабули, сказал Гусев. – Будь добра, сориентируй молодых людей, где найти Матильду Феликсовну.
Я мысленно отметил, что рядом с бабулей директор Гусев начинает вести себя как провинившийся школьник. Но особого удовольствия открытие не доставило.
– Последний раз, когда ее видели, Кшесинская сказала, что особняк стал слишком шумным местом и она отправляется туда, где ангел смотрит на город. Не имею ни малейшего понятия, где это!
Финальную фразу бабуля произнесла с таким вызывающим пафосом, что кто угодно тоже захотел во что бы то ни стало «не иметь ни малейшего понятия» о местонахождении призрака балерины.
– Мы найдем, – заверил Ярослав и встал, круговыми движениями разминая вылеченную ногу. Стоя в позе фламинго, он вдруг растерянно заозирался и коротко рассмеялся. – Есть одна более прозаичная незадача: второй ботинок остался дома.
– Я принесу Васькины! – выпалила Надежда, зачем-то подхватывая кухонное полотенце. И опомнилась: – Вась, можно? У вас же один размер? Похоже.
Ярик благодарно улыбнулся ей мягкой улыбкой. Надя зарделась и, пытаясь скрыть это, юркнула в коридор.
– Молодежь, – проговорила Раиса Пантелеймоновна с непонятным выражением то ли легкого пренебрежения, то ли ностальгии.
* * *
Мы стояли посреди сонного двора, ежась от сифонящего из подворотни ветра. Полдюжины подъездных козырьков выпирали из стены по левую руку. Справа расположился блеклый палисадник.