Лекарь Фамильяров. Том 16

Глава 1

Дымовая завеса у Феликса защитная и срабатывает при испуге в том числе. Пугаться тут было нечего, и я решил, что сову так же сильно разобрал восторг. Дым пошёл по столу и накрыл переноску.

Я закашлялся и полез к окну открывать форточку. Саня влетел в стационар, схватил со стула полотенце и стал махать им, разгоняя дым к окну. Кувалда в дверях чихнул, попятился и ушёл в приёмную, за стойку.

— Отставить! — каркнул из дыма Феликс. — Это не нападение! Это салют в честь союзника!

— Принято, — донеслось из переноски. — Отвечаю салютом.

Когда дым разошёлся, я увидел, что Юрка держится за решётку одной лапой и отдаёт честь левым крылом. Тем самым, на котором шесть стежков.

— Юрка! — рявкнул я. — Крыло опусти. Немедленно.

Он опустил крыло и сложил его вдоль тела.

— Виноват, доктор.

— Ещё раз махнёшь им, пока не зарос разрыв, я тебе его к телу прибинтую. Будешь висеть как кулёк. Понял?

— Так точно. Как кулёк.

Я подошёл и осмотрел шов. Нитки держали, края разрыва лежали ровно, сукровицы на перепонке не было. Мышь была тёплая и смотрела на меня бодро. За одну ночь она пережила оцепенение и шов без обезболивания, утром получила вдобавок дым от совы и выглядела при этом лучше меня.

— Феликс, — сказал я, не оборачиваясь. — Ещё одна дымовая завеса возле раненого, и твоя грамота отправится в архив.

— Принято к сведению, товарищ главврач, — Феликс уже сидел на своей жерди, распушённый и очень довольный. — Но протокол я составлю. Новый жилец, разведчик, без документов, с ранением. Подлежит учёту.

Из приёмной донёсся голос Любы:

— Шо у вас тут горит? Михаил Алексеевич, вы шо, опять ночевали? Та на вас лица нет!

Любовь Степановна стояла у стойки в пальто, с пакетом в руке, и смотрела на дым, выползающий из двери стационара.

— Ничего не горит, Любовь Степановна. Феликс знакомился.

— С кем?

— С новым пациентом. Летучая мышь. Говорящая.

Люба посмотрела на меня и на Саню с полотенцем и махнула пакетом.

— Ото ж, — сказала она. — Ещё один. Я сырники принесла, на всех рассчитывала, а вас теперь, выходит, больше. Садитесь, ешьте, пока горячие, а то вы опять с утра ничего, я ж вижу.

Сырники Люба жарила толстые, с румяной коркой с обеих сторон, а сметану принесла в отдельной баночке. Три я съел у стойки, не успев снять халат. Саня съел пять. Когда он отломил половинку одного и понёс в стационар, Люба крикнула ему вслед, что мышам творог нельзя, а Саня ответил, что это Феликсу.

Саня вернулся из стационара без сырника и сел напротив, подперев щёку кулаком.

— Ну? — спросил он. — Мих, ты мне обещал. Утром. Сейчас утро, чайник Любовь Степановна поставила, я сам видел.

Я рассказал ему про задание, коротко, пока Люба не начала спрашивать, что за задание и у кого. Саня слушал, забыв про сырники.

— Слушай, — сказал он, когда я закончил. — Так, а кто его послал-то?

— Он не знает. Попросили, сказали, что доверяют, и ему этого хватило. Ему сказали «важно», он и пошёл.

— Как не знает? Его послали, а он не знает кто? Он же разведчик.

— Вот именно, — сказал я.

Павел позвонил ближе к десяти, когда я мыл руки перед вторым пациентом. Номер был незнакомый.

— Доктор? — голос у Павла был усталый, но не слабый. — Это Павел. С отлова.

— Да, Павел, слушаю. Вы где?

— В травмпункте. Как вы сказали, сразу со смены. Посмотрели руку, сказали, правильно, что пришёл. Выписали антибиотики, пить неделю. Полоса уже не растёт.

— Хорошо. Пейте всю неделю, даже если полоса уйдёт завтра. Не бросайте на третий день.

— Понял, — он помолчал. — Доктор, я про тех двоих. Они в восемь приехали, ровно. Я ещё не ушёл.

— Рассказывайте, — я закрыл кран.

— Старший с бумагами, младший в машине. Григорьич как раз пришёл. Старший ему договор показывает, говорит, мышь наша, вчера к вам привезли. Григорьич журнал открыл, а там нет никакой мыши. Ни вчера, ни позавчера. Григорьич на меня смотрит. Я говорю, была мышь, я её в подсобке держал, а ночью форточку открыл проветрить, она и улетела.

— А они?

— Старший в подсобку прошёл, на форточку посмотрел. Долго смотрел. Потом спросил, где доктор. Я сказал, доктор руку мне посмотрел и уехал, а кто такой, не знаю. Григорьич подтвердил, что ночью никакого доктора на пункт не пускал, он про ночь и правда ничего не знает. Старший постоял ещё, ничего не сказал, и они уехали.

Моё имя и клинику Павел им не назвал, хотя визитка с моим номером лежала у него в кармане.

— Спасибо, Павел, — сказал я. — Правда, спасибо.

— Да ладно, — ответил он. — Мышь как?

— Висит вниз головой и требует документ у совы.

В трубке помолчали.

— Какой совы? — спросил Павел.

— Это долго объяснять. Пейте антибиотик.

***

До обеда я принял семь пациентов и думать про мышь мне было некогда. Около часа, как договаривались, приехала хозяйка Муси и забрала её домой.

Ксюша пришла к девяти, услышала от Сани про летучую мышь и про задание, ахнула и всё утро бегала в стационар каждые двадцать минут, то с водой, то с мучным червём на пинцете. Юрка каждый раз докладывал ей о своём состоянии, и каждый раз Ксюша выходила из стационара с таким лицом, что Люба качала головой и говорила «ото ж».

Вэллор позвал меня в начале третьего. Я стоял у стойки и подписывал Любе счёт за корма, когда у меня в голове раздался голос.

«Принеси мышь. Хочу посмотреть, кто ему дал задание».

Я поставил подпись не в той графе. Люба посмотрела на бланк, потом на меня.

— Шо такое?

— Ничего, Любовь Степановна. Подпись съехала. Перепишите, пожалуйста, на новый, я сейчас вернусь.

В стационаре Вэллор лежал на своём месте у стены, головой к двери. Глаза у него были открыты и смотрели на переноску.

— Ты ночью не спал, — сказал я.

«Я слушал. Он говорил правду. Но он не всё помнит. Там есть ещё».

— Ты хочешь посмотреть его память.

«Да».

— Он маленький, — сказал я. — Сорок граммов. Он вчера чуть не умер от холода, а ночью я ему шил крыло.

«Знаю. Я буду осторожно. Позови вашу женщину со шприцем».

Под «женщиной со шприцем» Вэллор с прошлого раза понимал Смолину и только её. После сеансов с Паскалем он слушался её команд без обсуждений и, по-моему, гордился этим больше, чем следовало бы дракону.

Смолина выслушала меня в дверях кабинета и, сказав «через десять минут», ушла мыть руки. Через десять минут она стояла в стационаре с пульсоксиметром и фонендоскопом, а из нагрудного кармана халата у неё торчал шприц.

— Он маленький, — сказала она, разглядывая Юрку через решётку. — У него пульс под четыреста, Михаил Алексеевич. Я на нём ничего не услышу.

— Клипса на ухо встанет?

— Самая маленькая встанет. На честном слове.

— Значит, смотрим на клипсу.

Ксюшу я позвал сам. Задача у неё была та же, что с Паскалем: держать и разговаривать. Юрка, услышав, что его будут держать, смирно повис на решётке.

— Разрешите вопрос, доктор. Это допрос?

— Нет. Это осмотр. Вэллор посмотрит, что ты помнишь. Больно не будет, страшно будет только первую минуту.

— Мне не страшно, — сказал Юрка. — Я разведчик.

Ксюша вынула его из переноски, бережно, двумя ладонями, уложила себе в горсть и прикрыла сверху пальцами, как крышкой. Юрка торчал из её ладоней одной головой с острыми ушами.

— Пушистенький, — выдохнула Ксюша. — Ой, он тёплый. Ой, у него сердечко как моторчик. Юрочка, ты не бойся, я тебя держу, я рядом.

— Я не боюсь, — сказал Юрка из ладоней. — Спасибо.

Смолина приладила ему на ухо клипсу, та качнулась и повисла. На экранчике замигали цифры, пульс там стоял за триста шестьдесят.