Мой муж меня не заказывал

Она достала платье мягкого серебристо-серого оттенка, почти дымчатого, с лёгким отливом в лунный, без тяжёлой отделки, с тонкими линиями по лифу и очень чистым силуэтом. Оно не было вычурным, не кричало о статусе, но именно поэтому выглядело дороже половины того, что раньше любила Изель. Вещи такого рода не умоляли обратить на себя внимание. Они просто существовали с уверенностью, что внимание всё равно придёт.

— Да, — сказала я. — Вот это.

Украшения снова выбрали минимальные, но безошибочно аристократичные. Волосы Нора уложила проще, чем на бал, оставив несколько мягких прядей, и в итоге отражение в зеркале выглядело именно так, как мне хотелось: спокойно, сдержанно, уверенно, без попытки кого-то ослепить и без желания всем понравиться.

Морр наблюдал за этим с кровати, поджав под себя лапы и глядя на меня так, будто лично утверждал окончательный образ.

Что? — мысленно спросила я, заметив его взгляд.

Ничего. Просто думаю, что если ты продолжишь так выглядеть, мужское население этого мира либо начнёт совершать глупости, либо окончательно потеряет остатки внутренней дисциплины.

Не преувеличивай.

Я кот. Я специализируюсь на точных формулировках.

У лестницы Дион уже ждал.

И, честно говоря, в этот раз его взгляд был даже интереснее, чем на балу.

Не потому, что он снова удивился. Нет. Скорее потому, что теперь уже знал, чего от меня ожидать не стоит, а это делало каждую новую встречу чем-то вроде личного испытания для его выдержки.

Когда я спустилась к нему, он медленно скользнул взглядом по платью, по плечам, по лицу, остановился на мгновение на серьгах, потом снова вернулся к глазам и только после этого протянул мне руку.

— Ты сегодня опять решила не облегчать мне жизнь, — сказал он ровно.

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Ты же сам сказал, что приём личный. Нельзя же явиться туда без должного уважения к чужим навязчивым фантазиям.

Он чуть сильнее сжал мои пальцы, помогая спуститься с последней ступени.

— Иногда мне кажется, что ты нарочно проверяешь, насколько далеко можешь зайти.

— А иногда мне кажется, что ты просто не привык, когда женщина рядом с тобой не старается тебе угодить.

В карете он сел напротив меня, но почти сразу, после короткой, слишком говорящей паузы, пересел ближе.

Не рядом вплотную, нет. Но достаточно близко, чтобы я это заметила. И чтобы он понимал, что я заметила.

— На приёме, — произнёс он, когда карета тронулась, — мы ведём себя как супруги.

Я чуть повернула голову.

— Знаешь, после прошлого бала это начинает звучать не как инструкция, а как угроза.

— Воспринимай как хочешь. Но я не собираюсь давать повода для лишних разговоров.

Я смотрела на него молча несколько секунд, потом всё-таки спросила:

— И что именно входит в этот прекрасный образ? Я улыбаюсь, не сбегаю, не танцую без разрешения и не смотрю на кронпринца так, будто случайно вспомнила что-то?

Его взгляд потемнел.

— Не провоцируй.

— Тогда не формулируй так, будто я твоя непослушная собственность, которую нужно красиво вывести в свет.

Он подался чуть ближе.

— А если мне хочется именно так это и сформулировать?

Я улыбнулась. Мягко. Слишком мягко для слов, которые собиралась сказать.

— Тогда тебе, милорд, стоит быть честнее хотя бы с собой. Потому что звучит это уже не как забота о репутации.

Пауза повисла между нами густая, тёплая, слишком личная для закрытого пространства кареты.

Он смотрел на меня долго. И в этом взгляде было раздражение, напряжение и то неприятное осознание, что слова уже не работают как раньше — теперь любое из них могло оказаться слишком точным.

— Ты забываешься, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила я спокойно. — Я просто больше не делаю вид, что не замечаю, когда ты пытаешься заявить права на то, что слишком долго игнорировал.

Он не ответил.

Но когда карета остановилась и лакей открыл дверцу, именно Дион первым вышел, подал мне руку и, помогая спуститься, задержал ладонь на моей талии дольше, чем требовала простая вежливость.

Вот так. Без комментариев. Без разрешения. Просто действием.

Закрытый приём проходил не в большом тронном зале и не в главных парадных покоях, а в северном крыле дворца, где всё было тише, темнее и, как ни странно, роскошнее именно в своей сдержанности. Высокие окна, тёплый свет, глубокие тени между колоннами, длинные зеркала, тонкая музыка, текущая где-то в стороне, и люди — не толпа двора, а именно тот круг, где каждый слишком хорошо знает цену себе и остальным, чтобы тратить силы на пустые демонстрации.

И именно в этом пространстве поведение Диона стало… примечательным.

Сначала я решила, что мне показалось.

Потом — что это случайность.

А ещё через пять минут поняла: нет, он действительно ведёт себя так, будто решил в очень вежливой, аристократически безупречной форме сообщить всем присутствующим, что я — его жена, его территория, его проблема и, если понадобится, его личный повод для очень плохо скрываемого неудовольствия.

Он не отпускал меня далеко. Не отходил.

Если кто-то подходил поговорить, Дион оказывался рядом раньше, чем это успевало стать естественным. Если я поворачивалась, он уже был на расстоянии вытянутой руки. Если лакей предлагал вино, бокал первым брал именно он. Если кто-то задерживал на мне взгляд дольше положенного, Дион смотрел на этого человека так, будто мысленно вносил его в список того, с кем у него позже может случиться неприятный, очень содержательный разговор.

И всё это было одновременно возмутительно и безумно смешно.

— Ты что делаешь? — спросила я наконец тихо, когда он в очередной раз оказался рядом настолько быстро, будто я не стояла спокойно у колонны, а пыталась сбежать через окно.

Он перевёл на меня взгляд.

— Исполняю то, о чём говорил.

— Нет, — сказала я, с трудом сдерживая улыбку. — Ты ведёшь себя как человек, который только что открыл в себе поразительно ярко выраженного собственника и теперь не знает, как сделать это менее очевидно.

Он чуть прищурился.

— А тебе это кажется смешным?

— Очень.

— Прекрасно.

— Нет, серьёзно, — продолжила я, понижая голос, потому что к нам как раз проходила какая-то пара, делая вид, будто не прислушивается. — Ты сейчас похож на мужчину, который вышел в свет не с женой, а с драгоценным артефактом, который кто-то может тронуть грязными руками.