Страница 42 из 44
И потом, у кого я, собственно, должна просить прощения, тоже не знаю, у моей матери, быть может, но не уверена, как бы я добилась прощения за то, что оставила пустоту в ее чреве, которая с тех пор так и не заполнилась, и за то, что отняла у нее внимание мужчин, как могла бы я добиться прощения за то, что получила все, что она потеряла, свежее, без изъянов тело и мужчину, чтобы рассматривать это тело во всех подробностях, прикидывать его вес и заставлять летать над постелью, играя в самолет, покачивая меня, маленького ангелочка с выгнутой спинкой, на подошвах своих ног и изображая гул мотора, врум, врум, вперед-назад, вправо-влево, крепко держа в своих руках мои, совсем маленькие ручки, которые он называл лапочками, потому что в этом возрасте они еще не были настоящими руками, впрочем, ничто еще не было настоящим в этом теле, которому суждено было однажды лишиться своей свежести из-за красных пятен и укусов клиентов, спешащих кончить, еще нечего было выпячивать, потому что у меня еще не было ни запаха, ни непристойных форм зрелой женщины, я не знала ни пота, ни гормонов, ни месячных, в общем, той переполненности, которая прет отовсюду и придает лицу потасканный вид, делает фигуру неопределенной и расплывшейся, нет, ничего такого я не знала, и как могла бы я добиться прощения за то, что не была на стороне моей матери, ее постели, ее мертвого материнского убожества, и не была отшлепана за это, мне бы надо было бесшумно спрятаться под кроватью, предоставив моим родителям наверху полную свободу игнорировать друг друга, мне бы надо было с самого начала перестать быть ребенком и связать себя с этой женщиной, лишенной того, что во всю ширь показывают на календарях, заляпанных маслом и захватанных руками автомехаников, мне бы надо было поклясться ей в верности, поклясться головой всех женщин, преданных своими дочерьми, и надеть траур по тому, что имела когда-то, по бритому лобку неутомимой куклы, по твердокаменным грудям и рту, навеки открытому на всех отцов земли, и на этого отца, на моего, который еще и сегодня разглядывает меня, который по-прежнему, как ни в чем не бывало, высматривает сквозь ткань одежды очертания моих сосков, и, может, был бы не прочь, чтобы я подарила ему дочку, чтобы и она у него полетала над кроватью, протягивая к нему свои лапочки, этого отца, который сам наверняка был бы не прочь подарить мне дочку, чтобы я могла прогнать ее и позволить ему снова начать эту игру, еще на десять поколений, пока мы все не поубиваем друг друга оттого, что не узнали, и потом, в любом случае ни к чему становиться на колени перед моей матерью или кем бы то ни было, потому что прощать-то нечего, вот самое грустное, я сама всего этого хотела, и отца, и мать, нечего прощать, потому что жизнь так устроена, остальное лишь трусость и ревность, так что лучше уж рассказывать себе о жизни парочек, какие видишь в кино, голова одного на плече у другого, лучше набивать себе голову сценариями о торжествах и почестях и закрывать глаза на текущую жизнь, на жизнь соседей, которые трахаются, наслаждаясь оттого, что их слышат, и их детей, на цыпочках входящих в спальню.
И когда время от времени я спала в своей телочьей кроватке, в окружении кукол, открывавших и закрывавших глаза в зависимости от того, сидели они или лежали, моих кукол-страшилок, как я их называла, Мими или Мики-Страшилки, которые мешали мне спать, потому что я думала, что они меня укусят, как только я повернусь к ним спиной, как только закрою глаза, я боялась их стеклянных глаз и косичек до щиколоток, розового платьица и белого фартучка, и белых носочков в маленьких черных туфельках, и когда по неизвестной мне причине отец не хотел, чтобы я спала с ними, я в середке, а они по бокам, я ложилась спать в коридоре, поближе к их спальне, и оттуда могла слышать мать, слышала ее голос, сводивший меня с ума, потому что я не привыкла слышать его ни при каких других обстоятельствах, потому что этот голос, который я никогда иначе и не слышала, обращался не ко мне, уж точно не ко мне, ну да, они трахались, сейчас я это знаю, а должна была бы знать тогда, сходя с ума, должна была понять это и уйти из дома навсегда, положив в узелок грушу и яблоко, уйти с моими косичками, падавшими мне на спину, и в цветастой жакетке, волочившейся по земле, должна была спалить дом, чтобы покончить с тем, что мне не удавалось себе представить, я хочу сказать, понять, что я тут ни при чем, что это меня не касалось, и, думаю, я это знала в любом случае, знала, что то, чем они занимались, меня не касалось, что они меня в этот момент забывали до того, что аж стонали от удовольствия, и знаете, даже сегодня, по крайней мере иногда, я просыпаюсь по ночам от звука голоса, слышу голос женщины, которая смеется, что меня там нет и что это меня не касается, слышу также, как она кончает, и это сводит меня с ума, и если я теряю от этого голову, то потому, что ничего тут не могу поделать, или очень мало, только встать с постели и все зажечь, весь свет и телевизор, и ходить по квартире из угла в угол, словно я хочу найти кого-то, женщину, спрятавшуюся в шкафу, чтобы свести меня с ума, чтобы кричать по ночам, как сова, я больна, оттого что до сих пор все еще лежу в коридоре, прижавшись ухом к двери в спальню моих родителей.