Шлюха

И если я все еще колеблюсь убить себя, то еще и потому, что боюсь того, что меня ожидает, по крайней мере, мне так кажется, у меня голова забита россказнями моего отца об аде и его муках, о семи кругах семи смертных грехов, разверстых для сотен тысяч тел, падающих в костер из сотен тысяч тел, громоздящихся там веками, о миллионах рогатых и зловредных тварей и о дьяволе, восседающем среди этих братских могил, переполненных чревоугодниками и гневливцами, похотливцами и завистниками, но это неправда, скажете вы мне, это выдумки духовенства, чтобы запугать людей из народа и дать основание их страхам, и правильно, потому что было бы неосмотрительно позволить им метаться туда-сюда без разбору, было бы опасно позволить им безнаказанно жить своей жизнью, но как мне вам поверить, раз вы для меня ничто, раз вы не строили вашу жизнь на убийстве собственной личности, а еще меньше на убийстве своей матери, и если бы все это не было правдой для вас, но только для меня, и если бы Бог нарочно создал ад, чтобы заставить меня мучиться еще больше, кто знает, в чем бы состояла моя пытка, кто знает, каким ласкам прокаженных я была бы подвергнута, и если бы я снова воплотилась, то как ужасно было бы перетащить мои самоубийственные терзания в другую жизнь, где я должна преуспеть в том, что не удалось в этой, так почему же я должна прожить многие жизни, спрашиваю я вас, конечно, чтобы внушить себе еще большее отвращение и подвергнуть испытанию свою терпимость к тому, что есть самого худшего во все времена и во всех странах, чтобы заслужить наконец невесть какое почетное место, от которого меня заранее тошнит, потому что оно той же природы, что и ад, невыносимо по длительности.

Есть две-три приятельницы, с которыми я время от времени провожу вечера, они мне не настоящие подруги, а только приятельницы, и это я вроде бы уже говорила, мы ходим на вечеринки техно, потому что не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы развлекаться, и музыка там слишком гремит, чтобы слышать убогую болтовню, и народу слишком много, чтобы замечать гиеньи взгляды, у меня две-три подружки, с которыми я пытаюсь совместить то, что творится в моей голове и здесь, в этой квартире, окна которой выходят на английский центр Монреаля, впрочем, это молодые шлюхи, вроде меня, надо сказать, что я уже не разговариваю с другими женщинами, настоящими, с женщинами из остального мира, слишком многое нас теперь разделяет, манера двигаться и говорить, тело, уже не совсем такое, каким должно быть, занимающее чуточку больше места, а тут мы мило болтаем о наших шлюхиных делах и наиболее странных клиентах, о Майкле-псе и Майкле-еврее, не говоря о всех тех, кого я никогда не узнаю, потому что им не нравятся невысокие, потому что они предпочитают брюнеток блондинкам, чьей белокожести не выносят, и с тех пор, как я шлюха, все мои подружки тоже шлюхи, они ими уже были или стали, это заразительно, блудить, получать денег сколько хочешь, тратить до отвращения, и не иметь других обязательств, кроме как склоняться над членом и раздвигать ноги, но вы не можете знать, ни как, ни сколько, вы даже не подозреваете, что есть студентки, готовые на все, чтобы продолжать учебу, чтобы связать концы с концами в конце месяца, и когда мы среди своих, никакие слова не могут еще больше сгустить краски нашего положения, впрочем, мы только об этом и говорим, придумываем себе оправдания перед другими за то, что мы шлюхи, а когда речь заходит о клиентах, огласке предается все, их мании и их чаевые, которые они иногда оставляют, их манера пускать слюни или щекотать вам внутренние части ляжек языком, их уверенность, что они большие и сильные, что у них есть все, чтобы нравиться женщинам, их навязчивое желание доставить вам такое же удовольствие, какое они получают сами, и задаешься вопросом, а извращенец ли тот, кто платит тем, кого трахает, или же наоборот, извращенцев в этом кругу меньшинство, ну так вот, исходя из нашего опыта, опыта шлюх, болтающих за столом с бокалом красного вина в руке, мы приходим к выводу, что подлинные извращенцы умеют обольстить свою жертву, могут навязать свои взгляды чужому желанию, у них есть красноречие и притягательная сила, стало быть, им незачем платить женщинам, чтобы обладать ими, так с чего бы им щадить собственную дочь, ходя к шлюхам, почему бы не обольстить свою племянницу и свою секретаршу, разве извращенцы не всегда извращенцы, хоть на работе, хоть дома, и, обсуждая эти ученые вопросы, мы подкрашиваемся, причесываемся, обмениваемся соблазнительными одежками, даже если они слишком малы для тех, кто хочет их напялить, даже если ягодицы в них выглядят еще более толстыми и отвислыми, мы готовимся к Black and Blue или к Балу в Белом, в общем, к ближайшему рэйву на олимпийском стадионе, который представляет собой цементный кокон вокруг праздника, и какое счастье прихорашиваться для участников, для двадцати пяти тысяч человек, ошарашенных звуком и светом, чьи-то незнакомые руки мимоходом стискивают вам талию, кто-то влажно целует в шею и прижимается к вам своим пахом, требуя только вас, и мы туда ходим целой компанией, все в перьях и блестках, ходим туда, чтобы затеряться в толпе, чтобы блуждать среди людей, танцующих со странной улыбкой, с глазами, расширенными от наркотиков, под воздействием экстези мир так прекрасен, люди преображаются радостью, их лица искажены амфетаминами и переливающейся через край любовью, глаза вытаращены от братства, я так тебя люблю, ты так красива, ты так красив, тысячи людей под напором повторяющегося до бесконечности ритма, и надо видеть эту толпу издалека, надо взглянуть на нее с высоты амфитеатра, чтобы увидеть всю целиком, увидеть, как по ней шарят многоцветные огни прожекторов, пульсирующие, как огромные легкие, это превращается в одно-единственное тело, в некий горячий, мускулистый орган, в плотную, гудящую массу, дробящуюся на множество скачущих точек, и при этой невероятной громкости, немыслимой в других обстоятельствах, музыка возникает словно изнутри, исходит из живота, как накатывающий оргазм, и все обжимаются и целуются наугад, это что-то родоплеменное, как говорят, оргиастическое, пробуждение начала времен, пробуждение человеческой общности, такой, какой она была когда-то, давным-давно, пробуждение человечества до всяких законов, человечества ритуалов и одержимости, сверхъестественного и разнузданного, биений пульса и богинь, культа луны, в тайну которой еще не проникли, звездного свода, от которого ждали только одной милости — не раздавить, не обрушиться с высоты этих огней на головы галлов, солнца, которое могло и не явиться на заре, магии мира, грозившего сцапать нас в любой момент.