Страница 25 из 44
Это верно, я злюсь, что не вхожу в список самых красивых женщин американского кино и что не умею отделять героев от их героизма, злюсь, что должна окапываться у психоаналитика, чтобы подогнать свои идеалы к своему же уродству, мучаюсь, что в своих грезах я красивее, чем в любом другом месте, злюсь, видя каждый день по телевизору то, от чего должна отказываться, но, вообще-то, наверно, не такая уж я уродина, скажете вы мне, если мужчины соглашаются платить, чтобы лечь со мной, это пока еще правда, все правда, я гораздо уродливее для самой себя, чем для других, а для некоторых я даже очень красива, вполне готова с этим согласиться, если вас это может порадовать, но не о том я говорю, я все время не о том говорю, и не мне вам это говорить, вынуждена повторять, раз не могу ткнуть пальцем, вот почему я постоянно возвращаюсь к своей матери, потому что она лучше, чем я, она знает, почему ее бросили, она лучше меня сумела бы определить свое уродство, которое одновременно и мое, но она опять начнет плакать, перекрывать отсутствие моего отца своим собачьим скулежом, своей личиночьей агонией, извиваясь оттого, что не может раскрыть крылья, да и в любом случае у нее нет крыльев, и никогда не было, она упала задолго до того, как смогла летать, пичужка, забытая на дне гнезда, застрявшая в своей скорлупе, раздавленная своими сильными младшими братьями, и как она только выжила, неизвестно, впрочем, недостаточно выжить, чтобы называть себя живой, надо уметь самостоятельно ходить, надо мочь время от времени вставать с постели, пусть даже только для того, чтобы скулить в другом месте, уйти умирать в лес, например, подальше от взглядов своей дочери, умереть, чтобы поверили, будто она хотела бежать от своего несчастья, перебраться на новое место, дать себе шанс не быть больше личинкой, покинуть свой замок Спящей красавицы и отправиться, таким образом, навстречу поцелую, который мог бы вернуть ей жизнь.
Но я забываю, что сейчас она старая и уродливая, никто не захочет ее целовать, даже слепые, потому что они умеют чувствовать вещи, и особенно такие вещи, старость и уродливость, они бы отвернулись от нее, как отворачиваются от всякой нечисти, в силу того самого инстинкта, который заставляет прикрывать рукой рот, он бы и голову закрыл руками, потому что мало не знаться с уродством, чтобы защитить себя от него, надо покончить и с его близостью, отправить его в цирки и гетто, в больницы и в лагеря, надо от него отмежеваться и не говорить о нем, а если говорить, то только в прошедшем времени, так что эти мужчины отвернулись бы от моей матери, в своей слепоте воображая себе женщину по ее запаху, они увидели бы ее в силу того, что имеют нос и уши, распознали бы по ее ведьминой поступи, по шелесту ее выпадающих седых волос, они бы спрятались от нее, моля Бога, чтобы она прошла мимо, а увидев, как они убегают, она бы пустилась вдогонку, преследовала их, пока они не забыли бы, что было прежде, запах цветов и пение птиц, она могла бы преследовать их, пока они не прозрели бы и не добрались бы до дома, откуда уже не захотят выходить, и наконец, она распласталась бы под их окнами, как киты на пляже, когда устают быть самыми большими морскими млекопитающими, она могла бы выцарапать себе там могилу, выкрикивая мое имя, протяжно воя по ночам, чтобы они стали глухи к любому другому звуку и не смогли обрести сон, чтобы они выбросились из окна, прося у нее прощения, прощения за то, что уклонялись от ее поцелуя до самой смерти, вынудив ее выбирать между своей жизнью и их, да, лучше бы она сумела переложить на них вину за свое несчастье, и чтобы они погибли, раз не захотели ее полюбить, и я говорю, что нельзя оставлять женщин наедине с их безобразием, дескать, пускай остаются в постели и не показываются детям, чтобы те вдруг не онемели или не состарились до срока, дескать, пускай держатся подальше от других и от их надежд на счастье, а надо, чтобы им уступили место или казнили без промедления, надо смотреть на них, приглашая улыбкой, даже если это вымученная улыбка, спешащая с этим покончить, а впрочем, почему это уродство удел одних только женщин, разве вы не замечали, что в сказках все мужчины горбуны или жабы, у них только и есть, что желание соблазнять женщин, которые никогда не бывают жабами или горбуньями, но всегда повелительно желанными и раскрасавицами, и уж они-то сумели бы узнать своего принца из тысячи, даже в горбуне, даже в жабе, эти симметричные, глядящиеся в зеркало женщины, свет мой зеркальце, скажи, кто самая красивая, глядящие на себя в восторге от своих пышных, распушенных ветром волос, от своей мускулистой груди героинь комиксов, которой они пользуются как броней, изъяны женщинам не прощаются, это любой скажет, тогда что с ними делать, если не отправлять к хирургам, чтобы те их подправили, пообещали самое красивое и самое большое, самое маленькое и самое белокурое, извлекли выгоду из их личиночьей возни с баночками кремов и гормонов, с туфлями, которые носятся исключительно в постели, с теми хрустальными башмачками, ради которых выстраиваются в очередь перед магазинами, думая о сумочке, которую надо будет прикупить, и о смене гардероба.