Страница 6 из 43
– Мои дела подождут, – решительно заявила Розамунда. И обе молодые женщины обсуждали характеры своих друзей с некоторой проницательностью и немалым милосердием, пока не пришло время снова переодеться. Однако две особенности их разговора заслуживают внимания. Во-первых, они с большим почтением относились к интеллекту и ставили его во главу угла в своих изысканиях; во-вторых, всякий раз, когда они подозревали у кого-то несчастливую семейную жизнь или безответную привязанность, даже в самых неприглядных случаях их суждения неизменно оставались мягкими и сочувственными.
В четыре часа они с леди Хибберт отправились наносить визиты. Процесс заключался в том, что они торжественно ездили от одного дома к другому, где ужинали раньше или надеялись поужинать в будущем, и вкладывали две-три визитные карточки в руку слуги. В один из домов они зашли, выпили по чашке чая и ровно пятнадцать минут говорили о погоде. После этого они медленно ехали по парку в процессии парадных карет, которые в этот час обычно движутся мимо статуи Ахилла23 в пешем темпе. На лице леди Хибберт была неизменная улыбка.
К шести часам они вернулись домой и застали сэра Уильяма за чаем с пожилым кузеном и его женой. С этими людьми можно было не церемониться, и леди Хибберт решила прилечь, оставив дочерей расспрашивать, как поживает Джон и оправилась ли Милли от кори.
– Уильям, не забудь, что в восемь мы ужинаем не здесь, – сказала она, выходя из комнаты.
Филлис поехала с ними; прием устраивал уважаемый судья, и ей предстояло развлекать респектабельного королевского адвоката; по крайней мере в одном отношении она могла ослабить старания, а мать смотрела на нее безразлично. Разговор с умным пожилым человеком на отвлеченные темы, думала Филлис, подобен глотку прохладной родниковой воды. Они не углублялись в теории: он сообщал Филлис факты, а она была рада почувствовать, что мир полон реальных, далеких от ее жизни вещей.
Когда они собрались уходить, Филлис сказала матери, что поедет к Тристрамам и встретится там с Розамундой. Леди Хибберт поджала губы, пожала плечами и сказала «ну хорошо», словно могла бы и возразить, найдись у нее на то достаточно веский аргумент. Однако сэр Уильям заждался, и его хмурый взгляд был более весомым аргументом.
Итак, Филлис отправилась одна в отдаленный и нефешенебельный квартал Лондона, где жили Тристрамы. Хоть в чем-то им можно было позавидовать. Лепные фасады, безупречные улицы Белгравии и Южного Кенсингтона казались Филлис воплощением ее участи – жизни, вынужденной развиваться по уродливым традиционным образцам, чтобы не отличаться от остальных. «Но если жить здесь, в Блумсбери, – начала рассуждать она, взмахнув рукой, пока ее кэб ехал по большим тихим площадям под бледно-зелеными кронами деревьев, – можно стать кем захочется». Здесь было просторно и свободно, а в грохоте и великолепии Стрэнда она ощущала реальность жизни, от которой лепнина и колонны надежно защищали ее.
Кэб Филлис остановился под несколькими освещенными окнами, которые, будучи открытыми летним вечером, позволяли разговорам и жизни внутри выплескиваться на тротуар. Филлис с нетерпением ждала, когда ей откроют дверь, чтобы войти и присоединиться. Но, оказавшись в комнате, она поняла, как выглядит, ибо точно знала, что в таких ситуациях ее внешний вид напоминает дам с картин Ромни24. Она увидела себя входящей в прокуренную комнату, где люди сидели на полу, и хозяйку, одетую в охотничью куртку, с высоко поднятой маленькой головой и поджатыми губами, словно позирующую для шаржа. Белый шелк и вишневого цвета ленты заметно выделяли ее. Чувствуя разницу между собой и остальными, Филлис сидела молча, почти не пользуясь паузами, отведенными для нее в разговоре. Она то и дело оглядывала дюжину сидевших рядом людей, испытывая недоумение. Разговор шел о какой-то выставке, а достоинства картин обсуждались с технической точки зрения. Как Филлис вступить в беседу? Картины она видела, но знала, что ее банальные суждения не выдержат испытания вопросами и критикой, которым они подвергнутся. К тому же она знала, что здесь нет места женским штучкам, которые многое могут прикрыть. Время шло, а поскольку дискуссия была жаркой и серьезной, никто из участников не хотел, чтобы его сбили с толку нелогичными аргументами. Поэтому она сидела и наблюдала, чувствуя себя птицей с подрезанными крыльями, и ей было очень горько, ведь она никогда не чувствовала себя так неуютно ни на балу, ни в театре. Филлис повторяла про себя горькую аксиому о том, что она оказалась между двух стульев, а тем временем старалась трезво осмыслить услышанное. Розамунда намекнула с другого конца комнаты, что она в таком же затруднительном положении.
Наконец спорщики разошлись, и разговор снова стал общим, но никто не извинился за ту напряженность, а общий разговор, по мнению девиц Хибберт, если и касался тривиальных тем, то, как правило, выражал презрение к обыденности, и никто этого не стеснялся. Но было интересно, и Розамунда достойно выступила в обсуждении какой-то черты характера, о которой зашла речь, хотя с удивлением обнаружила, что ее важнейшие открытия были взяты за отправную точку для дальнейшего обсуждения и не считались окончательными выводами.
Более того, девицы Хибберт с удивлением и даже ужасом обнаружили, как сильно повлияло на них воспитание. В какой-то момент Филлис готова была выпороть себя за инстинктивное неодобрение очередной шутки над христианством, которую Тристрамы отпустили и встретили легкими аплодисментами, словно религия – это пустяк.
Но еще более удивительным для девиц Хибберт стало то, как обсуждались близкие им темы, ведь они думали, что даже в этой странной атмосфере «жизненные вопросы» очень важны. Мисс Тристрам, молодая красавица и многообещающая художница, обсуждала замужество с джентльменом, который, похоже, был лично заинтересован в данном вопросе. Однако свобода и откровенность, с которой оба они излагали свои взгляды и теории по поводу темы любви и брака, казалось, выставляли все это в новом и поразительном свете. Это очаровало юных леди больше, чем все, что они когда-либо видели и слышали. Они определенно льстили себе, считая, будто все взгляды и точки зрения на данный вопрос им известны, но это было нечто не только новое, но и несомненно истинное.