Страница 38 из 43
Однажды, когда Джон вышел из своего жилья в Темпле, чтобы успеть на поезд и выступление перед избирателями, его взгляд вдруг привлек удивительный предмет, едва заметный в траве одного из тех небольших узких газонов, которые окаймляют огромные здания судебных учреждений. Он мог лишь коснуться его кончиком трости сквозь решетку ограды, но разглядел, что это кусок фарфора, очень похожий на морскую звезду, – не то намеренно ему придали такую изумительную и узнаваемую форму, не то случайно что-то разбили, и получился пятиконечный предмет с неровными, шероховатыми краями. Цвет был преимущественно синим, но поверх него пролегли какие-то зеленоватые полосы или пятна, а малиновые линии придавали куску фарфора особенную яркость и привлекательный блеск. Джон был полон решимости завладеть этим предметом, но тыканье тростью отодвигало его все дальше. В конце концов он был вынужден вернуться домой и приделать к палке кольцо из проволоки, с помощью которого, проявив аккуратность и большую сноровку, он наконец-то притянул кусок фарфора к себе. Схватив его, Джон торжествующе воскликнул. В этот момент пробили часы. О том, чтобы успеть к избирателям, не могло быть и речи. Встреча прошла без него. Но каким образом фарфоровое изделие, разбившись, приобрело столь необычную форму? Внимательный осмотр не оставил никаких сомнений: это вышло совершенно случайно, что само по себе странно, и едва ли где-нибудь существует еще одна такая звезда. Установленная на противоположном конце каминной полки от куска стекла, выкопанного на пляже, звезда выглядела неземным существом, причудливым и фантастическим, словно арлекин. Казалось, он совершает пируэты в бескрайнем пространстве, сверкая, как мерцающая на небе звезда. Контраст между фарфором, столь ярким и выразительным, и стеклом, таким безмолвным и застывшим, завораживал Джона, и он в изумлении спрашивал себя, как эти два предмета существуют одновременно, да еще стоят на одной узкой мраморной полке в одной комнате. Вопрос остался без ответа.
Теперь Джон стал частенько бывать там, где больше всего битого фарфора, – на пустошах вдоль железнодорожных путей, у снесенных домов, в общественных парках в окрестностях Лондона. Но мало кто бросает фарфор с большой высоты – редчайший человеческий поступок. Для этого требуется многоэтажный дом и женщина, настолько импульсивная и безрассудная, что она готова швырнуть свой кувшин или чайник прямо из окна, не думая о прохожих внизу. Фарфора было предостаточно, но чаще всего разбитого в результате какого-нибудь пустякового бытового происшествия, лишенного замысла и характера. Тем не менее, по мере изучения предметов, найденных в одном только Лондоне, он все больше поражался бесконечному разнообразию их форм, но еще больше поводов для удивления и размышлений давали различия в качестве и орнаменте осколков. Лучшие экземпляры Джон приносил домой и ставил на каминную полку, где их функция, однако, все больше сводилась к декоративной, ибо деловых бумаг, требующих пресс-папье, становилось все меньше.
Быть может, он чересчур пренебрегал своими обязанностями или выполнял их спустя рукава, или же вид каминной полки произвел негативное впечатление на избирателей, когда те приходили к нему в гости. Так или иначе, своим представителем в парламенте они Джона не сделали, а его друг Чарльз, приняв это близко к сердцу и поспешив выразить сочувствие, обнаружил Джона ничуть не подавленным и списал это на то, что он еще просто не осознал всю серьезность случившегося.
По правде говоря, в тот день Джон побывал в Барнс-Коммон112 и нашел под кустом утесника весьма примечательную железяку. По форме она ничем не отличалась от его куска стекла, такая же массивная и округлая, но такая холодная и тяжелая, такая черная и металлическая, что она, очевидно, внеземного происхождения – осколок погасшей звезды или обгоревшей луны. Он оттягивал его карман, давил на каминную полку, излучал холод. И все же метеорит стоял бок о бок с куском стекла и фарфоровым осколком в форме звезды.
Переводя взгляд с одного предмета на другой, молодой человек испытывал мучительное желание обладать чем-то еще более прекрасным. Он все решительнее предавался поискам. Если бы не заветное желание и не уверенность в том, что в один прекрасный день очередная свалка щедро вознаградит его, то пережитые разочарования, не говоря уже об усталости и насмешках, заставили бы Джона бросить свою затею. Вооружившись холщовой сумкой и длинной палкой с подвижным крюком на конце, он копался в земляных кучах, шарил в густых зарослях кустарника, рыскал в переулках и прочесывал узкие дорожки между соседними домами, где, как он знал по опыту, всегда попадались подобные выброшенные предметы. По мере того как росли его требования, а вкус становился все более изощренным, разочарованиям не было числа, однако проблеск надежды – какой-нибудь цветастый кусок фарфора или стекла причудливой формы, – всегда манил его дальше. Один день сменял другой. Джон уже был немолод. Его карьера, то есть политика, осталась в прошлом. Люди прекратили навещать его. Он стал слишком молчалив, чтобы его приглашали на ужины. Он никогда никому не рассказывал о своих подлинных устремлениях; по поведению окружающих было ясно, что его не поймут.
Откинувшись в кресле, Джон наблюдал за тем, как Чарльз, сам того не замечая, раз за разом поднимает камни с каминной полки и резко кладет их обратно, дабы подчеркнуть слова о политике правительства, ни разу не заметив самих камней.
– Что же случилось на самом деле, Джон? – внезапно спросил Чарльз, повернувшись к нему. – Что заставило тебя вот так взять все и бросить?
– Ничего я не бросал, – ответил Джон.
– Но теперь-то у тебя нет ни малейшего шанса, – грубо отрезал Чарльз.
– Вот тут я с тобой не согласен, – уверенно возразил Джон.
Чарльз посмотрел на него, и ему стало не по себе; им овладели какие-то чудовищные сомнения; возникло странное ощущение, будто они говорят о разных вещах. Он огляделся вокруг, пытаясь хоть как-то развеять ужасную тоску, но царивший в комнате беспорядок поверг его в еще большее уныние. Что за палка и старая холщовая сумка висят на стене? А эти камни? Снова посмотрев на Джона и увидев пристальный и отстраненный взгляд куда-то вдаль, Чарльз встревожился. Он понял только одно: выпускать его на трибуну нельзя.
– Красивые камешки, – как можно бодрее сказал он и, сославшись на деловую встречу, покинул Джона – навсегда.
Сочувствие