Страница 25 из 43
Это впечатление в общем-то подтверждается ее письмами. «Сейчас десять часов, и я легла в постель, но сначала напишу тебе… Это был тяжелый, но, надеюсь, небесполезный день… Ах, моя дорогая подруга, ибо дороже тебя нет, как мне вынести тайны моей души и тяжесть того, что поэт называет “непознаваемым миром”68, и не поделиться с тобой?» Надо отбросить в сторону все эти приевшиеся комплименты и попытаться проникнуть в мысли мисс Уиллетт. Примерно до восемнадцати лет она не осознавала, что имеет какое-либо отношение к миру; вместе с самосознанием пришла необходимость разобраться в данном вопросе и, как следствие, ужасная депрессия. Зная лишь то, что оставила нам мисс Уиллетт, мы можем только догадываться, каким образом она пришла к своим представлениям о человеческой натуре, о добре и зле. Из исторических книг она почерпнула общие представления о гордости, алчности и фанатизме, а из «Уэверли»69 – о любви. Эти идеи смутно беспокоили ее. Из религиозных трудов, одолженных ей мисс Бакл, она с облегчением узнала, как можно убежать от мира и при этом обрести вечную радость. Теперь она могла стать величайшей святой на свете, применяя простое правило: перед тем как заговорить или что-либо сделать, спрашивать себя: «А правильно ли это?» Мир тогда был просто отвратителен, но чем уродливее он казался ей, тем добродетельнее она становилась. «Смерть была в том доме, и ад разверзся перед ней», – написала она, пройдя однажды вечером мимо комнаты с малиновыми окнами и услышав доносившиеся из нее голоса танцующих, но ощущения, с которыми она писала, не были такими уж болезненными. Тем не менее серьезность защищала ее лишь отчасти и оставляла место для бесчисленных мучений. «Неужели я – единственная ошибка природы? – спрашивала она себя в мае 1841 года. – За окнами щебечут птицы, и даже насекомые сбрасывают с себя зимнюю личину». Словно лишь она одна была «плоха, как пресный хлеб». Ею овладела пугающая осознанность, и она пишет мисс Бакл так, словно видела, как ее тень трепещет над всем миром под критическим взором ангелов. Тень эта была горбатой, кривой и распухшей от зла, и попытки исправить его стоили обеим молодым женщинам больших усилий. «Все бы отдала, чтобы помочь вам!» – пишет мисс Бакл. Нам уже трудно понять, к чему именно они стремились, хотя ясно, что обе представляли себе состояние, при котором душа пребывает в покое и блаженстве, а идеалом считали достижение такого состояния. Можно ли сказать, что они стремились к красоте? Поскольку ни одну из них в этот период не интересовало ничего, кроме добродетели, возможно, частью их религии было некое завуалированное эстетическое удовольствие. Находясь в этом религиозном трансе, они, по крайней мере, оставались вне своего окружения. А единственное удовольствие, которое они позволяли себе испытывать, приносило смирение.
Здесь, к сожалению, мы подходим к пропасти. Эллен Бакл, как и следовало ожидать, ибо она испытывала меньшее отвращение к миру, нежели ее подруга, и лучше умела перекладывать свое бремя на человеческие плечи, вышла замуж за инженера, который навсегда развеял ее сомнения. В то же время сама Фрэнсис пережила загадочную историю, которую мисс Линсетт самым досадным образом скрывает в следующем отрывке. «Никто из читателей этой книги («Распятие жизни») не может усомниться в том, что сердце, породившее горести Этель Иден в ее несчастной любви, само испытало часть столь прочувствованно описанных мук, – столько мы вправе сказать, большего нам не дано». Таким образом, самое интересное событие в жизни мисс Уиллетт из-за боязливого ханжества и унылых литературных условностей ее подруги осталось неизвестным. Конечно, разумно предположить, что она влюбилась, надеялась и увидела крушение своих надежд, но как именно это произошло и что она чувствовала, мы можем только догадываться. Ее письма этого периода невыразимо скучны, но отчасти потому, что слово «любовь» и целые абзацы, испещренные им, превратились в звездочки и многоточия. Нет больше ни разговоров о недостойности, ни «найти бы мне убежище от мира – вот было бы благословение»; тема смерти исчезает совсем; кажется, мисс Уиллетт вступила во вторую фазу своей жизни, когда, усвоив или отбросив теории, она стремилась только к самосохранению. Смерть ее отца в 1855 году завершает одну главу, а переезд в Лондон, где она содержала дом для своих братьев на Блумсбери-сквер, начинает следующую.