Полное собрание малой прозы

На склоне Пенделикона, как мы знаем из «Бедекера»⁵², все еще есть благородный шрам, который ей нанесли какие-то греческие каменщики, получившие в награду за свой труд улыбку и, возможно, проклятье от Фидия⁵³. Поэтому, если вы хотите выказать уважение, вам стоит обдумать несколько вещей и ничего не упустить. Гору нужно воспринимать не только как силуэт и важнейший элемент вида из греческих окон – ради нее даже Платон⁵⁴ по утрам в ясную погоду отрывал взгляд от страниц, – но и как мастерскую, как место, где бесчисленные рабы коротали свою тяжелую жизнь. И было в этом что-то полезное для группы людей, когда в полдень они спешились и с трудом пробирались среди мраморных глыб, которые по какой-то причине древние греки оставили или сбросили с телег, спускаясь в Афины. Полезно было вспомнить, что в Греции легко забыть: статуи сделаны из мрамора, – и воочию увидеть настоящий мрамор, твердый, острый, покуда непокоренный резцу скульптора.

«Таковы были греки!» Если бы вы услышали этот возглас, то наверняка бы подумали, что воскликнувший празднует какое-то личное достижение и сам является великим покорителем камня. Будто он собственноручно высек из него Гермеса или Аполлона. Но тут ослы, чьи предки содержались в стойлах в гроте, прервали размышления туристов, и всадники, а их было шестеро, строем степенно спустились по склону. Они видели Марафон и Саламин, и до Афин добрался бы их взгляд, если бы город не окутали облака; так или иначе, они ощущали, что их всецело окружает нечто величественное. И в доказательство своего истинного вдохновения они не только поделились вином с группой грязных греческих крестьянских мальчишек, но и снизошли до того, что обратились к ним на их родном языке, на котором говорил бы Платон, если бы учил греческий в Харроу. Точно они выразились или нет, судить не нам, но тот факт, что греческие слова, произнесенные на греческой земле, были неправильно поняты греками, одним ударом унизил все население Греции: и мужчин, и женщин, и детей. В этот судьбоносный момент лишь одно слово сорвалось с губ англичан – слово, которое мог произнести Софокл⁵⁵ и одобрил бы Платон, – «варвары». Обличить их этим словом означало не только исполнить свой долг перед умершими, но и провозгласить себя законными наследниками, – еще несколько минут мраморные каменоломни Пенделикона разносили эту весть всем, кто «спал» под скалами или бродил по местным пещерам. Притворщики были разоблачены; раса смуглых людей, болтливых и легкомысленных, так долго пародировавших речь и присвоивших себе имена великих греков, уличена и осуждена. Повинуясь окрику, погонщик обрушил удары на круп своего подопечного – белый мул шел во главе колонны, – с охотой человека, который каждым ударом по чужой спине спасает собственную. Когда англичане закричали, он решил ускориться. Сам того не ведая, погонщик дал происходящему самый меткий комментарий: мгновение обрело свое слово; ни один поэт не сказал бы больше, а прозаик запросто мог сказать меньше. И вот с этим единственным выкриком англичане сорвались с места и понеслись вниз по склону горы так беспечно и весело, словно вся эта земля вокруг принадлежала только им.

Однако спуск с Пенделикона прерывается зеленым плато, где природа словно замирает на мгновение, прежде чем снова устремиться вниз по склону. Там растут огромные платаны, доброжелательно раскинувшие во все стороны свои ветви, и маленькие милые кустики, будто нарочно посаженные в строгом порядке, и журчит ручей, который словно воспевает красоту окружающей природы, а также прелести вина и песен. В журчании воды по камням можно услышать сетующий голос Феокрита⁵⁶ – собственно, некоторые англичане и правда слышали его, хотя тексты поэта остались пылиться на полках у них дома. Как бы то ни было, природа на плато и голоса духов классиков побудили шестерых друзей спешиться и отдохнуть. Их провожатые удалились, но недалеко, а так, что англичане все еще могли видеть их варварские выходки: греки покачивались и пели, дергали друг друга за рукава и болтали о винограде, пурпурные гроздья которого нынче зрели на полях. Если мы что-то и знаем о греках, так это то, что они народ спокойный, примечательный своими жестами и речью, и когда они присели у ручья под платаном, то расположились так, как изобразил бы их художник-керамист: старик подпер подбородок посохом и склонился над юношей, который лежал на траве у его ног. А позади молча шли степенные девушки в белых одеяниях и с кувшинами на плечах. Ни один европейский ученый не смог бы переиначить эту картину или убедить наших друзей, что кто-то имеет больше прав на создание подобных образов, чем они сами.

Англичане растянулись в тени, и не было ни их вины, ни вины древних в том, что их речь хотя бы по форме не дотягивала до благородного образца. Но поскольку диалоги писать еще труднее, чем говорить, и едва ли написанные диалоги были хоть раз произнесены, а произнесенные – записаны, мы зафиксируем лишь те фрагменты, которые касаются нашей истории. Однако стоит сказать, что это была прекраснейшая беседа.

Говорили о разных вещах: о птицах и лисах; о том, полезны ли сосновые смолы в вине; о том, как древние делали сыр; о положении женщин в греческом государстве – сколько же было красноречия! – о метрике Софокла; о седлании ослов, – и наконец, то замирая, то взлетая, подобно орлу в воздухе, разговор коснулся старого спора о современных греках и их положении в этом мире. Одни, оптимисты по натуре, утверждали, что им место в настоящем; другие были менее опрометчивы, но с надеждой смотрели в будущее; третьи, обладавшие богатым воображением, взывали к прошлому; и лишь одному из них предстояло бросить вызов всем этим предрассудкам и, яростно ударяя по пню усохшей оливы, сотрясая воздух словами и напрягая мышцы, показать, какими были греки и какими они больше не являются.